Она попала ко мне не как подарок, а как запоздалое извинение, случайная уступка; с другой стороны, на ней значилось мое имя, и это мне было приятно. Пока мы стояли, глядя вслед синьору Джованни, мама рассказала мне странную историю, которую слышала от свекра: однажды в Париже он что-то писал, уронил ручку со стола, попытался поймать — и перо проткнуло ему кожу.
— И что? — спросил я, не понимая, к чему это она.
— На ладони осталась крошечная татуировка. Он ею очень гордился. Любил вспоминать, как это произошло.
Зачем она мне это рассказала?
— Да просто так, — ответила мама. — Может, потому, что мы все очень жалели, что он так тебя и не увидел. Мне кажется, твой папа никого больше не любил так, как его. В любом случае, я уверена, он был бы рад, что его ручка попала к тебе. Глядишь, поможет тебе на предстоящем экзамене.
Ближе к концу осени, когда я пересдавал латынь и греческий, ручка действительно помогла.
Через несколько дней Нанни пришел за рамами. Отец в этот день вернулся дневным паромом и уже был дома.
Услышав звонок, он встал и сам открыл дверь. Гог и Магог поднялись — они всегда поднимались, если он куда-то шел, — и двинулись за ним следом.
— Stai bene? Все хорошо? — спросил папа, увидев на пороге Нанни.
— Вепопе, etu? Неплохо, а у тебя? — откликнулся тот. Нанни объяснил, что пришел за рамами и не может задерживаться. Погладил собак по головам.
— Как локоть? — спросил папа.
— Гораздо лучше.
— Делал, что я тебе сказал?
— Как всегда, сам знаешь.
— Знаю, и все же: по полминуты каждый раз?
— Да-а!
— Покажи, как.
Нанни хотел было показать, как именно делает специальную растяжку, которую ему порекомендовал папа, однако, увидев в дверях меня, поздоровался: «Ciao, Paolo», — явно ошарашенный моим присутствием, — можно было подумать, он забыл о том, что я существую или живу здесь.
Опустив руку, он зашагал в сторону гостиной, взял две рамы, которые стояли у стены. Заставил себя обменяться несколькими любезностями с мамой — она сидела на диване и читала роман.
Удалось ли ей разобраться с часами?
Пока, к сожалению, нет. В голосе проступало раздражение. Мама не любила, чтобы ей напоминали о ее просчетах.
Повисло неловкое молчание, мы все четверо просто стояли.
— А знаешь ли ты, что он плавает быстрее всех на Сан-Джустиниано? — обратился папа к маме.
— Ma che cosa stai a dire? Да что ты такое говоришь? — запротестовал Нанни.
