Правда, за ужином Колозин выглядел уже не так безупречно… Он все время пытался обратить на себя внимание баронессы Корф и делал это… не как воспитанный человек. И еще я заметила, он пьет гораздо больше, чем полагается в его возрасте. Дважды он надерзил Павлу Антоновичу: первый раз – когда тот сказал, что на протяжении истории то, что мы называем Русью и Россией, есть не одно государство, а несколько разных государств, каждое из которых складывается не обязательно даже из обломков предыдущего, а создается и воссоздается вокруг русской идеи и ее носителей, – Любовь Сергеевна заглянула в книжечку и изложение слов Снегирева прочитала по ней.
– Эта идея также не является данностью, она эволюционирует и развивается. Временами, к сожалению, она утрачивает свою силу, превращается в формальность, и тогда может произойти разрушение государства. Так считает Павел Антонович, а Колозин на это ответил, что идеи не создают государств. Второй раз студент нагрубил Павлу Антоновичу, когда тот сказал, что ненависть некоторых русских к России – это единственная форма любви к ней, которая им доступна.
Тут Колозин засмеялся и сказал, что, если бы у людей не было родины, ими невозможно было бы манипулировать и призывать их на войну, например. «Было бы забавно, если бы каждый мог выбирать свою родину, – продолжал он, – почему-то я думаю, что нищие и убогие страны сразу окажутся никому не нужны».
– Полагаете, Колозина могли убить из-за его рассуждений? – мягко спросил Ломов, чтобы вернуть собеседницу на землю.
– Боюсь, его рассуждения никого не интересовали, кроме его самого, – ответила поклонница Снегирева, насупившись. – Ему просто хотелось привлечь к себе внимание, хотя он должен был понимать, что люди собрались, чтобы послушать Павла Антоновича, а не его. Не все, конечно – например, баронесса Корф была совершенно равнодушна к хозяину дома…
«Однако!» – помыслил Сергей Васильевич, а вслух спросил:
– Могу ли я узнать, сударыня, почему вы так решили?
– Она делала вид, что интересуется предметом разговора, и задавала вопросы Павлу Антоновичу и мистеру Бэрли, – сказала Любовь Сергеевна, – но только из вежливости.
На самом деле ей было скучно. Она чаще смотрела на вазу в центре стола и на свою тарелку, чем на людей.
Ломов беспокойно шевельнулся.
– Я очень рад, что мне попался такой наблюдательный свидетель, как вы, – заметил он, уводя разговор от опасной темы.
