Слезы скапливаются на дне. Жгут. Но я не плачу.
Горячие подушечки пальцев проходятся по лицу и трогают пушистые ресницы.
— Такая естественная, натуральная… и такая…
Замолкает. Светлые глаза темнеют, а молния за окном освещает жесткое лицо.
Почему мне чудится, что мужчина в бешенстве, готов меня разодрать голыми руками?! Будто я совершила нечто столь ужасное, что только адовый самоконтроль не позволяет зверю сдвинуться и приступить к наказанию.
Наклоняет голову, тянет ноздрями воздух.
— Брусника… Кровавая сладость, что растекается по губам и языку.
Опять вспоминает ягоду, а сам, как одержимый, все пропускает мои золотистые пряди между пальцами, ласкает как-то нежно и опять тянет воздух носом, принюхивается, как самый настоящий зверь:
— От тебя пахнет прошлым…
Порываюсь отпрянуть и вскрикиваю, потому что прядь он не отпускает, зажимает в кулаке, а я смотрю на его огромную руку, на длинные пальцы с выделяющимися косточками.
Красив. С каждой секундой я подпадаю под эту странную тягу. Разглядываю могучего русского.
Погода за окном сходит с ума, настоящий шторм пришел в штат и мне кажется, что стекла не выдержат такого натиска, как и я не справлюсь с порывом этого мужчины, который вбивает меня в свою покатую широкую грудь с порослью волос и обжигает кончики моих пальцев своим жаром.
— Я просто хотела помочь… Отпустите меня, пожалуйста, господин Кац.
Взгляд вспыхивает. Это лицо обманчиво спокойно.
Он не пощадит.
— Нет, — безапелляционно как-то, жестко.
Нечего надеяться разжалобить, он — стена.
Непоколебимый в своих решениях.
Кровавому не отказывают.
На перемотке противный голос Ридли, заставляющий сцепить зубы.
Я сегодня отказала. Дважды. Пыталась бежать и заехала по черепу.
Может, чудо вообще, что еще жива, а не кормлю рыб в его озере.
— Красивая… какая же ты красивая…
Эта фраза… Он ее проговаривает странно. В возбужденном голосе проскальзывает яркий акцент.
Слух режет еще одно незнакомое слово. Не понимаю.
— Что?! — спрашиваю, кажется, что слышу что-то важное, но мне не отвечают.
Вдавливает меня в себя все сильнее. На ощупь он как гранит, и я смотрю на выемку под широкой шеей, рассматриваю выделяющийся кадык, замечаю, как он дергается, когда Иван произносит густым, севшим голосом:
— Каждый поступок несет свое наказание, куколка. На моей родине говорят: не делай добра, не получишь зла.
Запрокидываю голову, смотрю в эти невозможные почти прозрачные глаза. Тону в них. Осознаю правдивость фразы.
