— Карим, я здесь, успокойся, — впиваюсь пальцами в крепкие плечи. — Открой глаза, ты дома.
— Мама, — на пороге появляется испуганная Дильназ в пижаме. — Что с папой?
— Все нормально, доченька, — выдавливаю улыбку, — Папе просто приснился страшный сон. Иди спать, милая. Я с ним побуду.
Она несколько минут смотрит на нас и трет глаза, но потом все-таки уходит. Посмотрев на Карима, вижу, что он очнулся и лежит, уставившись на люстру.
— Болит? — спрашиваю строго, а сама хочу броситься ему на грудь.
— Немного.
— Дать лекарство?
— Нет, потерплю, — взгляд мой фокусируется на его пересохших губах, которые он облизывает.
— Пить хочу.
— Сейчас.
Поворачиваюсь к столу, беру стакан и наливаю в него воду из кувшина.
— Там где-то должны быть трубочки. Так удобней. — слышу за спиной.
Ищу их глазами и как назло не могу найти. Подхожу к нему и говорю?
— Ладно, завтра распоряжусь, чтобы тебе их занесли. Давай пока так.
Чуть приподнимаю его голову и подношу стакан к губам. Внезапно он хватает меня за запястье и крепко сжимает.
Кожа в этом месте адски горит, словно на нее кипяток вылили. Понимаю, что он сделал это не только для удобства, но молчу.
— Спасибо, — благодарит он, когда его голоса вновь касается подушки.
— И все-таки что это было? — снова задаю тот же вопрос.
— Мне снилось, что я лечу по трассе на лыжах. Лечу, лечу, лечу, а потом не чувствую под собой ничего и падаю в обрыв.
— В больнице такое было?
— Нет. Это впервые.
— Наверное, ты прокручиваешь в голове тот момент, когда ты врезался в дерево.
Поэтому снятся такие кошмары
— Наверное.
Легкие кивок, внимательный взгляд и холодные пальцы, которые почти невесомо касаются руки.
— Отдыхай. Я пойду, — убираю ее, чтобы не было соблазна.
— Подожди, — дрогнувшим голосом просит Карим. — Ты не могла бы выключить свет и просто посидеть рядом.
— Карим, — протягиваю я измученно, — это не очень хорошая идея.
— Пожалуйста, Зара. Быть одному невыносимо.
В его уставших покрасневших глазах плещется страх, обреченность и тоска. А у меня сердце разрывается на части от осознания собственной бесчеловечности.
Я плохая жена. Я не могу, как велит Бог, “в болезни и в здравии”. Я поставила гордыню выше сострадания и всепрощения.
— Хорошо. Я побуду с тобой.
Только после этих слов он успокаивается и как дитя, к которому среди ночи прибежала мама и прогнала всех демонов, закрывает глаза.
Выключив свет, я сначала сажусь рядом с ним на стул. Поняв, что это не очень удобно, обхожу кровать и ложусь с другой стороны.
