Скорее всего, жить ему оставалось считанные минуты, если бы не тонкая, но крепкая нить, не давшая ему закрыть глаза и отдаться во власть, уже кружащей вокруг, смерти. Нить натянулась, завибрировала и даже зазвенела от напряжения.
Но не лопнула.
Глава 55
Обезболивающий эффект наступил не сразу. Уж очень много накопилось внутри такой боли, что хотелось разжать зубы и орать до хрипоты, до разрыва голосовых связок, до полного беспамятства. Но Штык лишь сильнее закусывал ворот собственной куртки и терпел.
Но лекарство наконец подействовала и боль предприняла стремительное отступление по всем фронтам.
В этот момент Штык понял, что счастье — это просто, когда ничего не болит. Боль перестала терзать его измученное тело и какое-то время он просто парил в пространстве с непередаваемым ощущением полного блаженства.
Сколько прошло времени, он не знал. Два часа? Три? Пять? Военные сталкеры медленно двигались в сторону южного прохода и, пока Штык плавал в «отключке», вполне могли устроить по дороге привал."
"Постепенно возвращалось нормальное восприятие окружающего пространства.
Все спокойнее и ровнее билось сердце, перестали пульсировать в такт пульсу, ноги, на смену бездумному счастью, пришли воспоминания о недавнем прошлом. А с ними пришел и гнев.
Ощущая, как стремительно возвращаются силы, Штык с каждой секундой все сильнее ненавидел продажного майора Кратчина с его послушными до полного скотства солдатиками-военсталами; тупых и кровожадных бандитов, охочих до чужих богатств; «свободников», желающих захапать дом и озеро для себя, не считаясь ни с кем; помешанных на своих идеях генной чистоты, «долговцев»; мутантов, что с необъяснимым идиотизмом рвались к озеру, несмотря на долбаных «долговцев»; дурацкое серое небо, из-за которого здесь не было видно солнца… И, разумеется, Феникса, боготворящего свою плесень, погнушавшегося ради построения своего маленького счастья обречь другого человека на проклятие «цепи судьбы».
Его Штык ненавидел в эту минуту больше всех остальных вместе взятых.
Ненависти было столько, что она уже не помещалась внутри и, казалось, начала понемногу выплескиваться наружу.
Как-то само собой получилось так, что он перестал виснуть на своих конвоирах, а «поймав» ногами землю, зашагал сам. Понемногу прояснялось в глазах, вернулись ощущения в руках — они оказались связанными впереди — все четче соображала голова.
— Товарищ майор, кажись очухивается, — сказал один из тех, что тащил его под руки.
— А не рановато? — удивился Серый.
