Овсяные хлопья на завтрак, прогулки на свежем воздухе, беговая дорожка… Все-таки, жизнь у нас теперь с тобой одна на двоих.
— А ты перед лоботомией не забудь предупредить докторов, чтоб делали не больно. А то вдруг мне тут тоже поплохеет.
— Ох и дурак же ты, — с жалостью сказал Феникс.
Быстро собрав в мешок продукты и бросив туда же пару первых попавшихся артефактов, он замер у дверей, глядя на Штыка пронзительным взглядом.
— Последний вопрос, — сказал вдруг Штык. — А с чего это твой злой дух так заботится обо мне?
— Все просто, — сказал Феникс.
— Он питает к тебе нежные чувства. Говорит, что это ты его разбудил.
И, хлопнув напоследок дверью, канул в ночную мглу.
С трудом поборов тошноту, Штык кое-как дополз до входа в хранилище и заглянул вниз. Крот, не обращая внимания на кровь, сочащуюся из разбитой головы, помогал подняться Булю с пола.
В ушах нарастал низкий вибрирующий гул. Штык старался не обращать на него внимания, но гул становился все сильнее и назойливей, перед глазами закружили черные точки и от этого хоровода, Штыка снова стошнило всухую — желудок давно опустел.
Измученный, Штык стоял на четвереньках возле лаза в хранилище, и ничего не чувствуя, лишь глазами фиксировал, как поплыли мимо стены, как вздрогнуло все вокруг, как видимое пространство заполнили темные доски пола, а потом навалилась тьма.
Глава 49
Эту тварь я, конечно, с удовольствием придушил бы собственными руками, но мои возможности Феникс преувеличивает. Я не могу влиять на мутантов Зоны, да и нет во мне столько ненависти, чтобы только этим заниматься круглые сутки напролет.
Обидно, конечно, что я болтаюсь неприкаянным сгустком сознания, а он гуляет как ни в чем ни бывало в своем собственном теле. Но такова, видимо, судьба каждого из нас."
"С того момента, когда среди развалин в куче мусора, затянутого сплошь «паучьим пухом», наметилось движение, а потом из-под груды мусора принялся вылезать тот, кого давно должны были сожрать черви, я долго не мог успокоиться. Вместо того, чтобы сдохнуть, как ему полагалось, этот негодяй пролежал невесть сколько в летаргическом сне, защищаемый, паразитирующим на нем, грибком-мутантом.
При этом, оказалось, что тот, кто называет себя Фениксом, чувствителен к моему вниманию, когда спит. Разумеется, я с ним не разговаривал — это слишком сложно и для него, и для меня. Но узнать меня, он узнал. А потом сам себе придумал мою испепеляющую ненависть. Ведь по его мнению, ни о чем другом я теперь и думать не могу.
