Но вихрящаяся в душе ярость застила мой мозг огненным маревом. Девчонка пискнула.
– Это что, Цезарь? Сука, в цезаре не бывает рукколы, – проорал я, с трудом поднявшись на ноги.
– У нее сын остался, – тихо выдохнул Димка. – Она замуж не вышла за того мажора, потому что…
– Плевать, не утруждайся рассказами о порядочности Ларька. Я ненавижу сказки, тем более такие, где злом меня выставляют, – достал две купюры по пять тысяч и бросил на стол. – Детка, возьмешь за блевотину, которую вы салатом называете и за бой посуды.
Себе штуку за моральный ущерб. Этого хватит?
Девчонка молча кивнула, глядя на меня глазами олененка Бемби.
– Остальное вон ему отдашь, – кивнул на замолчавшего друга детства. – Димочка, родной, оркестр найми на мою подать. Только пусть не траурный марш играют. А что-нибудь типа «Читы – дриты». Лорик заценит. Она была большой затейницей, и так же открывала всем доступ к своим внутренностям, как тот волшебный ларчик. Ларек – Ларчик. Поди смотрит сейчас на нас снизу…
– Ты чертов засранец, – прорычал Димас, сжав кулаки, – подонок и козел.
Бессердечня мразь. Ребенок там, помощь нужна. Отец Ларкин в запое несколько дней. Его уволили из органов. А мальчишка… Десять лет ему… Адрес знаешь…
– Бог шельму метит. Всесильный оказался не всесильным. Ты сделал мой день. А о себе уже я слышал подобные эпитеты и очень часто. И знаешь, мне это жутко нравится. Адрес засунь себе знаешь куда? Чужой ребенок меня вообще не волнует. Вот совсем. Ненавижу сопляков. От них одни проблемы. Очень надеюсь, что отцом не стану.
Чайлд фри я. Позвонишь в пятницу, распишем пулю. Адьес, – хмыкнул я и подняв вверх средний палец спокойно к выходу, загибаясь от скрутившей тело боли и чувствуя спиной укоризненные взгляды. Да, я козел. Жизнь научила. Очень уж хорошие мне попались учителя.
Выскочил на улицу, вдохнул холодный воздух, который встал комом где – то у меня в груди. Черт, я десять лет пытался эту рану в душе затянуть, а теперь поганец Димас взял и содрал тонкую корочку, которую я наращивал долгие годы, с этой огромной раны, и внутри опять саднит, до боли, до гадского желания прямо здесь открыть рот и заорать от злости и вернувшегося, давно забытого бессилия.
Да плевать. На все. На чертову жалость, которая вдруг поднялась откуда – то из потаенных, еще не до конца оскотинившихся закоулков моего тела. На Димку, который наверняка больше не будет мне другом. На все и на всех. Я себя создал. Сам. Из грязи выпер за волосы, локтями работал, пер напролом.
