Он стягивает куртку с моих плеч.
«Ого, – все, что я могу думать, когда он снова целует меня. – Ого»."
"Мой страх – быть с ним. Я всю жизнь остерегалась привязанности, но не знала, как глубоко укоренилось это беспокойство.
Но это препятствие ощущается иначе, чем другие. Это иной род страха – не слепой ужас, а нервная паника.
Он скользит ладонями по моим рукам и сжимает мои бедра, его пальцы проводят по коже над ремнем, и я содрогаюсь.
Я осторожно отталкиваю его и прижимаю руки ко лбу. На меня напали вороны и мужчины с уродливыми лицами; меня поджег парень, который чуть не сбросил меня с обрыва; я едва не утонула, причем дважды, – и вот теперь не в состоянии справиться с этим? Значит, это тот страх, для которого у меня нет решения, – симпатичный парень, который хочет… заняться со мной сексом?
Поддельный Тобиас целует мою шею.
Я пытаюсь размышлять. Я должна встретиться с этим страхом лицом к лицу. Должна обрести контроль над ситуацией и найти способ сделать ее менее пугающей.
Я смотрю поддельному Тобиасу в глаза и строго говорю:
– Я не стану спать с тобой в галлюцинации.
Ясно?
Затем я хватаю его за плечи и разворачиваю вместе с собой, прижимая к столбику кровати. Я чувствую нечто иное, чем страх… покалывание в животе, пузырьки смеха. Я прижимаюсь к Тобиасу и целую его, обвивая руками. Он такой сильный. Такой… сладкий.
И он исчезает.
Я смеюсь в кулачок, пока лицу не становится жарко. Наверное, я единственный неофит с таким страхом.
Щелкает взводимый курок.
Я совсем забыла об этом страхе.
Я чувствую в руке тяжесть пистолета и смыкаю на нем пальцы, скользнув указательным на спуск. С потолка падает луч, его источник остается неведомым, и в центре круга света стоят мои мать, отец и брат.
– Сделай это, – шипит голос рядом со мной. Женский, но скрипучий голос, словно набитый камнями и осколками стекла. Похожий на голос Жанин.
К виску прижимается холодный кружок дула пистолета. Холодок путешествует по телу, вздыбливает волосы на затылке. Я вытираю потную ладонь о брюки и краешком глаза смотрю на женщину.
Это Жанин. Ее очки перекошены, в глазах нет и намека на чувство.
Мой худший страх – что родные умрут, и я буду в этом виновата.
– Давай. – Она становится настойчивее. – Давай, или я тебя убью.
Я смотрю на Калеба. Он кивает, его брови сочувственно сведены.
– Не сомневайся, Трис, – мягко говорит он. – Я все понимаю. Ничего не поделаешь.
Мои глаза горят.
– Нет.
Горло перехватывает так, что больно говорить. Я качаю головой.
