Я вишу футах в двадцати над землей, но теперь эта высота кажется ничтожной. Я тянусь за спину и пытаюсь расстегнуть ремни, которые удерживают меня на месте. Пальцы дрожат, но мне все равно удается ослабить ремни. Толпа членов фракции стоит внизу. Они держат друг друга за руки, образуя подо мной сеть.
Чтобы спуститься, я должна им довериться. Должна признать, что эти люди принадлежат мне, а я им. Это более отважный поступок, чем соскользнуть по канату.
Я ползу вперед и падаю. Сильно ударяюсь о руки. Кости запястий и предплечий впиваются мне в спину, а ладони обхватывают плечи и помогают встать.
Не знаю, чьи руки держат меня, а чьи – нет; я вижу улыбки и слышу смех.
– Ну как? – Шона хлопает меня по плечу.
– Мм…
Члены фракции глядят на меня. Ветер поиграл с ними, как и со мной; в их глазах – адреналиновая лихорадка, волосы растрепаны. Я знаю, почему мой отец называл лихачей кучкой сумасшедших. Он не понимал… не мог понять чувства локтя, которое возникает, лишь когда рискуешь жизнью вместе с другими.
– А когда можно будет повторить? – спрашиваю я.
Мои губы расплываются в улыбке. Окружающие смеются, и я смеюсь вместе с ними. Я вспоминаю, как поднималась по лестнице с альтруистами, как наши ноги топотали в унисон, как мы были одинаковыми. Сейчас все иначе. Мы не одинаковы. И все же мы едины.
Я смотрю на небоскреб Джона Хэнкока, до которого так далеко, что я не вижу людей на крыше.
– Глядите! Вот он! – Кто-то указывает мне за плечо.
Я слежу за пальцем и нахожу маленькую темную фигурку, которая скользит по стальному тросу.
Через несколько секунд я слышу вопль, от которого кровь стынет в жилах.
– Спорим, он заплачет?
– Брат Зика заплачет? Да ни за что! Ему изрядно достанется.
– Он молотит руками!
– Он кричит, будто кошка, которую душат, – замечаю я.
Все снова смеются. Я испытываю укол вины за то, что насмехаюсь над Юрайей за его спиной, но я сказала бы то же самое, если бы он стоял рядом. Надеюсь.
Когда Юрайя наконец замирает, я вместе с членами фракции иду его встречать.
Мы выстраиваемся внизу и заполняем пустое пространство руками. Шона хватает меня за локоть. Я цепляюсь за чью-то руку – не знаю, кому именно она принадлежит, здесь слишком много переплетенных рук, – и поднимаю взгляд на Шону.
– Будь уверена, мы больше не станем звать тебя Сухарем, – кивает Шона. – Трис.
Входя в столовую тем вечером, я все еще пахну ветром. Мгновение я стою в толпе лихачей и чувствую себя одной из них.
