Роган выдержал его взгляд, прежде чем вежливо произнести:
– Могу я чем-нибудь помочь, милорд?
– Для начала скажи мне, где Иган.
– У себя в комнате, милорд.
– И в каком он состоянии?
– Ему нездоровится.
– Вот как, – вкрадчиво протянул Себастьян. – И часто это с ним бывает?
Цыган промолчал, пожав плечами."
"– Мне нужен ключ от его конторы, – сказал Себастьян. – Хотелось бы взглянуть на учетные книги.
– Есть только один ключ, милорд, – отозвался Роган, не сводя с него изучающего взгляда. – И мистер Иган всегда держит его при себе.
– В таком случае достань его для меня.
Темные брови молодого человека приподнялись.
– Вы хотите, чтобы я обворовал пьяного?
– Это гораздо проще, чем ждать, пока он протрезвеет, – заметил Себастьян не без иронии. – И это не воровство, учитывая, что ключ, по большому счету, принадлежит мне.
Лицо Рогана напряглось.
– Я предан мистеру Дженнеру. И его дочери.
– Как и я. – Если это и было правдой, то с большой натяжкой. Преданность Себастьяна прежде всего принадлежала ему самому.
Эви и ее отец занимали соответственно второе и третье место в списке. – Достань мне ключ или отправишься вслед за Иганом, когда он покинет это заведение завтра утром.
Вызов был брошен, и в воздухе повисло напряжение. Однако спустя мгновение Роган, одарив Себастьяна взглядом, в котором неприязнь смешивалась с невольным восхищением, кивнул и размашисто зашагал к лестнице. Весь его вид показывал, что им движет не страх, а желание посмотреть, что получится из затеи нового хозяина.
К тому времени, когда Себастьян прислал Кэма Рогана за Эви, она привела в порядок комнату отца и с помощью недовольной горничной сменила постельное белье. Простыни были влажными от пота. Хотя отец что-то бормотал, когда они осторожно переворачивали его с одного бока на другой, он так и не проснулся, пребывая в оцепенении, вызванном морфием. Его исхудавшее тело, утопавшее в складках ночной рубашки, поразило Эви своей легкостью. Переполненная жалостью и состраданием, она укрыла его одеялом и положила ему на лоб влажную салфетку.
С его губ слетел вздох, и он наконец открыл глаза, терявшиеся в складках дряблой кожи. С минуту он смотрел на нее, не узнавая, затем его потрескавшиеся губы растянулись в улыбке, обнажив пожелтевшие от табака зубы.
– Эви, – хрипло сказал он.
Склонившись над ним, Эви улыбнулась, чувствуя, как непролитые слезы жгут глаза.
– Я здесь, папа, – прошептала она, произнеся слова, которые жаждала сказать всю свою жизнь.
