Очень хочется верить, что Тагир не маньяк и что влечение, которое он испытывает ко мне, намного слабее его любви к деньгам.
Но может случится всякое, и, если он захочет бежать со мной, Арсен непременно бросится в погоню. И ничем хорошим это противостояние не закончится.
К тому времени, как возвращается Тагир, мои нервы уже как натянутые струны — только зацепи, и начнут лопаться. Он сразу поднимается ко мне, и когда входит — мрачный и задумчивый — я вопросительно замираю.
— Экспертиза признала камень настоящим, Ямпольский отдал его мне под гарантию моих друзей.
Они уже ждут, — говорит Тагир, подходя к кровати, и я едва не срываюсь на крик, потому что мне кажется, он сейчас заберет моего мальчика, а меня снова куда-то повезут. Но Тагир опускает руку в карман куртки и достает знакомый футляр-шкатулку. — Но я не верю Ямпольскому и хочу убедиться."
"Открывает шкатулку и протягивает мне. Я дышу глубоко и медленно, чтобы не потерять сознание, а сама впиваюсь в лицо Мансурова вопросительным взглядом. Мы встречаемся глазами, и мне кажется, он все еще колеблется.
Не двигаюсь, ничего не говорю. Просто молчу и смотрю.
И только когда он чуть заметно кивает, беру камень в руки. Ладони обволакивает тепло, подношу камень к глазам — он удивительно чистый, ни одного изъяна. Совершенное зло. Его адский блеск все еще кажется мне зловещим.
Тагир внимательно наблюдает за мной, и я немного тяну время, но не переигрываю. Поднимаю на бывшего мужа глаза и медленно говорю.
— Да. Он… насто-ящий…
И дальше отыгрываю уже однажды опробованный на врачихе и Тагире спектакль.
Закатываю глаза, хриплю и задыхаюсь, выгибаясь дугой. Малыш просыпается, начинает плакать.
Тагир бросается к двери и зовет Эйне. Я за его спиной быстро достаю камень из-под пеленки сына, а подлинный бриллиант сую на его место. Роняю камень на пол, а сама судорожно стягиваю пальцами края простыни.
— Пить… — хриплю, Тагир оборачивается. Приоткрываю глаза и вижу, как он поднимает камень и быстро прячет его в шкатулку. Можно теперь приходить в себя.
— Агата, — склоняется он надо мной, и когда я медленно разлепляю веки, вижу в его глазах горечь. — Агата, мне надо уходить. Я не могу взять тебя с собой в таком состоянии, тебе надо в больницу. Прости.
Снова смыкаю веки, чтобы не выдать своего ликования. Наверное, я и правда ужасно выгляжу, раз Мансуров решил не тащить с собой полутруп. Теперь я даже рада, что изводила себя в ожидании.
Он целует мне руки, а потом наклоняется и целует в губы.
