Никто не выступил в ее защиту, потому что никому не было известно о картинах, которые она прятала, чтобы вернуть в Лувр, а она не могла сказать из опасения, чтобы попросту не украли. Там сокровищ на миллионы франков, поэтому пришлось терпеть позор в каменном молчании. Даже американские солдаты свистели и орали ей вслед оскорбления. Никто не попытался ни в чем разобраться — достаточно было обвинения кого-то из местных жителей.
Вернувшись домой, у подножия задней лестницы Гаэль встретила Аполлин. Девушка старалась, чтобы никто видел, как она вошла, но бритая голова была свидетельством ее стыда.
Широко раскрытыми глазами она смотрела на женщину, которая всю жизнь о ней заботилась, а теперь, не зная правды, предала.
Обе стояли молча, пока старуха не плюнула ей в лицо, и это стало последним ударом. Гаэль медленно поднялась по лестнице, и по щекам ее катились слезы.
Она так и не перебралась в свою комнату и по-прежнему жила на чердаке, чтобы быть поближе к матери, которая тоже не вернулась к себе после ухода немцев, заявив, что никогда больше не сможет там спать.
Этим вечером Гаэль решила не показываться матери в надежде, что следующим утром будет выглядеть получше. Перед завтраком она едва не столкнулась с Аполлин — та как раз выходила из комнаты. И с такой ненавистью она посмотрела на Гаэль, словно случившегося вчера было недостаточно. Мать сразу же заметила синяки и бритую голову дочери: даже она знала, что это означает, — и воскликнула с ужасом:
— Что случилось? Почему они сделали это с тобой? Ты что, предала свою страну? Да как ты могла? С кем якшалась?
Агата и представить не могла, что дочь способна на что-то столь отвратительное, в то время как ее отец и брат погибли от рук нацистов.
— Ни с кем, мама, — ответила она тихо. — Все было не так. Я могу объяснить.
— Не надо! — прошипела мать. — Незачем. Пока я была прикована к постели, ты спала с немцами!
— Никогда! — ответила Гаэль с достоинством. — Я никогда ни с кем не спала. Я все еще девственница.
И это было правдой.
Немецкие солдаты оставили ее в покое, следуя строгим приказам командующего, который и сам никогда не позволял ничего непочтительного.
— Я тебе не верю! — завопила мать. — Ты нас обесчестила! Как теперь мы сможем здесь жить? Все знают, кто ты! Взгляни на себя!
Она показала на ее лысую голову, и из глаз Гаэль снова брызнули слезы. Она понимала: мать слишком расстроена, чтобы довериться ей. Агата едва не билась в истерике, и, конечно, ей сложно будет донести истину.
