Проверьте, сами увидите, я правду говорю…” Вэнс выключил камеру, обернулся к одностороннему зеркалу переглянуться со мной. И вдруг Кэрри набросился на Вэнса и выхватил у него пушку. Все произошло так быстро, что я даже вмешаться не успел. Вэнс вцепился в револьвер, раздался первый выстрел. Зеркало разлетелось вдребезги. Я пригнулся, чтобы достать оружие. А распрямившись, увидел, что Уолтер одолел Вэнса, и прежде, чем я успел среагировать, выстрелил ему в голову. Я заорал и прицелился в Уолтера, но он тут же приставил пушку Вэнса к своему виску и спустил курок.
Настала мертвая тишина. Я нажал на тревожную кнопку и бросился к телу Вэнса. Пытался оказать ему первую помощь, но прекрасно понимал, что он мертв. И я орал, я так орал, звал на помощь. Где вы все были, черт вас дери?
Трагедия разыгралась в поздний час. В здании уже почти никого не было. Казински пришлось ждать, пока подоспеет подкрепление.
Вспоминая, что ему пришлось пережить, Казински машинально коснулся своей окровавленной одежды.
Взглянул на испачканные пальцы, и его вырвало.
Гэхаловуд был сражен. И напуган. Сперва ему пришло в голову, что это он мог в тот вечер лежать в зале для допросов с вытекающими мозгами. А потом на него нахлынуло чувство вины: останься он здесь, ему, быть может, удалось бы предотвратить трагедию. Он бросил напарника одного. Он никогда себе этого не простит.
* * *На следующий день, прямо на рассвете, вереница полицейских машин промчалась через Маунт-Плезант и окружила дом Джанет и Марка Донованов.
Группа быстрого реагирования вышибла кувалдой дверь, дом заполонили полицейские. Эрика Донована взяли прямо в постели.
Шум разбудил обитателей квартала. Все они еще долго будут вспоминать, как на глазах у всех дико озирающегося Эрика выволокли на улицу в наручниках и без церемоний запихнули в полицейскую машину. Как Джанет Донован с трудом удерживали здоровенные копы, а она заходилась в крике, требуя отпустить сына.
Эрик Донован больше никогда не вернется под родительский кров.
Не увидит снова эту улицу, не будет пить кофе под цветущим навесом крыльца. Не встретится больше с соседями, милыми людьми, которых в то утро сразило известие, что Эрик, такой чудесный Эрик – убийца. Всегда такой приветливый, изящный, а в то утро – растрепанный, одурелый, перепуганный, как загнанный зверь, в спешно натянутом спортивном костюме, который он теперь снимет только затем, чтобы облачиться в оранжевую робу заключенного.
