Спокойно и даже с какой-то маниакальной любовью делаю очень горячий чай и кофе. Тороплюсь в кабинет, чтобы напитки не остыли. Ворона продолжает сидеть на диване с обиженным лицом. Дан что-то пишет в своем блокноте. Ставлю поднос на стол. Беру чай для Дана, подаю ему, и когда он его почти берет, просто отпускаю руку, чашка падает, заливая его ноги кипятком. Дан реагирует по-мужски. Слегка морщится, встает с кресла. Испепеляет меня взглядом. Он понимает, что я сделала это специально. Сжимает губы в тонкую линию, но молчит.
А вот ворона начинает каркать, подбегает к нему чуть ли не дует ему в пах. Постоянно спрашивает, больно ли ему.
— Что ты натворила? — спрашивает меня.
— Не беспокойся так, Инна. Ему не больно. Он очень хорошо переносит ожоги. Вчера, когда я сидела у него на коленях совершенно обнаженная, я нечаянно выплеснула горячий кофе на его голую грудь. Я сделала это не специально. Просто он неожиданно укусил меня за сосок. И знаешь, он не жаловался. Ему было не больно, — ворона прекращает каркать, хлопает ресницами, переваривает сказанное мной.
Смотрю на Дана. Но ничего нового не вижу. Все как всегда. На нем маска. Инна отходит от нас, садится на диван. Всхлипывает. У нее что, совсем нет чувства гордости и собственного достоинства? Хотя мне плевать! Это их сугубо личное дело.
— Данил Александрович, мое заявление об увольнении на моем столе. Можете подписать его через две недели и уволить меня за прогулы! Прощайте. До свидания, Инна, — вполне вежливо и спокойно произношу я, разворачиваюсь и быстро выхожу из кабинета.
Собираю свои личные вещи, закидывая их в сумку, прохожу на кухню, чтобы забрать свою любимую чашку. За мной следом заходит Дан. Делаю вид, что его не существует, пытаюсь обойти, но он не позволяет мне этого сделать, преграждая мне путь. Облокачивается на двери, скрещивает руки на груди.
— Что это сейчас было? Что ты там устроила? — спокойным тоном спрашивает он. Он что, действительно не понимает? Ах, да я же простая шлюха. А шлюхи не обижаются, их не должно волновать наличие другой женщины у клиента.
— Пропусти меня, дай мне выйти! — требую я. Дан не сдвигается с места, прожигая меня стальным взглядом, с каждой минутой его глаза становятся темнее. Хорошо. Не хочет по-хорошему, будет по-плохому.
— Выпусти меня отсюда немедленно! Или я буду кричать настолько громко, что здесь соберется весь центр!
— Что это было? — твердит он свое. — Ревность? — приподнимает бровь.
— Нет. Это не ревность. Мне просто надоело у тебя работать.
