Зная, что в деле замешана Вероника, нетрудно было предположить, что на Еву как-то надавили. Но Адам не мог понять одного: почему она не пришла к нему сразу? Почему не рассказала? Почему, хоть и передала не ту формулу, но — все же сделала это? Какой рычаг воздействия на нее применила Ника, что жена — ему до сих пор трудно было думать о ней как о бывшей — не доверилась ему?
Десятки, сотни, тысячи «почему» безумным хороводом вертелись в голове, сводя с ума. И Левандовский, стремясь поскорее получить на них ответы, отчаянно жал на педаль газа, выжимая из Бентли все, на что только тот был способен.
Тридцать километров, отделявшие Екатеринбург от станции Хрустальной, которые в обычной ситуации показались бы сущим пустяком, сейчас ощущались как дорога длиной в бесконечность. И с каждой проходящей минутой и преодоленным километром Адам все меньше способен был здраво соображать и все больше чувствовал, как пожирает его изнутри тревога.
Тревога о том, что он опоздал, с какой бы бешеной скоростью ни мчался сейчас по заледеневшей дороге, рискуя вылететь с трассы.
Опоздал ещё в тот момент, когда отказался слушать Еву. Тревога о том, что она начала новую жизнь, в которой ему больше не было места. Тревога о том, что она не захочет разговаривать с ним, как он это сделал с ней. Все это раздирало его на части, подгоняя как можно скорее доехать туда, где он наконец сможет или разрубить этот чертов узел, скрутивший нутро, или оказаться им задушенным окончательно.
Но когда навигатор наконец показал, что Адам находится на месте, к которому так стремился, все мысли и слова, что собирался сказать, прокручивая в уме по сотому кругу, внезапно вылетели из головы. С губ сорвался неверящий смешок — неужели это он, Адам Левандовский, сидит сейчас в машине у дома, где находится его жена и волнуется так, как не волновался никогда в жизни? Глубоко вдохнув, он кинул взгляд в салонное зеркало, зачем-то поправил галстук и вышел из Бентли.
Он оказался перед небольшим бревенчатым домиком, окруженным высокими сугробами и величественными соснами со всех сторон, с пушистой снежной шапкой на крыше-голове.
Домик выглядел так, словно сошёл со страниц старой-старой сказки, кажущейся давно знакомой, но сейчас, как в детстве, когда сказка двигалась к своему концу — Адам ещё не знал, какой у нее будет финал. Знал лишь, что готов победить хоть миллион Змеев Горынычей и Кащеев, лишь бы вернуть свою царевну.
