Я подумал, что наконец познакомлюсь с начальником уголовного розыска города, о котором мне доводилось слышать очень много противоречивого. Например, что он заносчив и заботится только о своем самочувствии. Что он глубоко переживает чужие беды и на этой почве нажил себе инфаркт. Что после возвращения на работу стал еще упрямей прежнего и без конца повторяет одни и те же байки о своих успехах в молодости. Что он способен вновь и вновь анализировать обстоятельства дела, ища аналогии в прошлом, лишь бы докопаться до истины.
Что он так подолгу засиживается на работе только потому, что дома уже надоел всем своими бесконечными жалобами на подорванное здоровье, здесь же подчиненные встречают его нытье весьма сочувственно. И что он никогда не жалеет себя и для общего блага готов позабыть о своих хворобах. Что о больном сердце он вспоминает, лишь когда это ему выгодно, и глотает таблетки, чтобы вызвать смущение у собеседников. И что он сознает свою ответственность, знает меру своим силам и прежде времени весел не бросит.
Одним словом, он, как все талантливые люди, был сложной и многогранной личностью.
— Вот и я так же думаю! — тем временем откликнулась на слова Козлова Байба Ратынь. — Помнишь, в свое время и я хотела сменить работу, только, как говорится, в диаметрально противоположном направлении. С утра до вечера возись с одними подонками, а тут еще ваши грубые шуточки, вечные кровавые рассказы, жаргон, который и отталкивает и в то же время прилипает. Никогда не забуду выражение лица моего мужа, когда впервые крепко выругалась дома — не со злости, а просто так.
Ну, так, как вы это делаете — чтобы выразиться посочнее, с перчиком. Он тогда уже сидел над кандидатской диссертацией и вращался в утонченном обществе саласпилсских физиков.
Она тихо засмеялась, но в смехе не ощущалось веселья. От возбуждения щеки ее раскраснелись, карие глаза за толстыми очками блестели, обрамлявшие лицо пряди темных, без блеска, волос придавали лицу выражение лукавства, и тем не менее назвать эту тридцатилетнюю женщину привлекательной было трудно.
В ней чувствовалось что–то, граничащее с фанатичностью, какая–то односторонность, и ни в словах, ни в движениях ее не было той непринужденной легкости, какую мы так ценим в женщинах и на работе, и дома.
— Ладно, в то время это было бы не бог весть как разумно: мы фактически жили на мою зарплату. Но теперь муж зарабатывает прилично, девочкам нужна мать, а не вечно занятая тетя, которая поминутно вслушивается, не звонит ли телефон.
