Заношенный бумажный тренировочный костюм, какие выдавали в спортивных организациях лет тридцать назад, стоптанные шлепанцы сорок первого размера. Короче, ни эфира, ни чешских «ботас», ни оружия не обнаружено. А обследовать квартиру Аболтынь без постановления об обыске мы не решились. Да и вряд ли это дало бы что–нибудь: что спрячешь в малогабаритной квартире, где к тому же вертятся двое детей?
— Обойдемся пока без ваших выводов, — оборвал его полковник. — Удалось установить каких–нибудь его знакомых?
— Он одиночка, человек необщительный.
Дважды подвергался принудительному лечению — в Страупе и Олайне. С той поры избегает публичных ссор и напивается в одиночестве. Спился настолько, что уже после третьей рюмки становится неуправляемым. Затем обычно настают периоды воздержания, когда он к алкоголю не прикасается.
— А в последнее время?
— Похоже, пьет. Иначе Текла Аболтынь вряд ли стала бы заводить с главным врачом больницы разговор о тех ампулах, что вшивают под кожу.
— Это разрешено только с письменного согласия пациента, — наконец вступил в разговор и Ванадзинь.
— У меня все, товарищ полковник. — И Банковскис сел.
— Ваши соображения, товарищ Козлов? — спросил Дрейманис у своего заместителя.
— Подозрительный, очень подозрительный тип, слов нет. В приключенческом романе он, конечно, оказался бы ни в чем не замешанным, ну, а в реальной жизни? — Козлов, казалось, не знал, чему отдать предпочтение. — Попытаюсь обобщить свои впечатления. Прежде всего о внешних приметах. Они вроде бы совпадают. Зуб из металла может быть результатом оптического обмана, как и усы: игра света и тени.
Возможно, между машиной и насильником оказалась какая–нибудь ветка с листьями… И вообще, насколько можно полагаться на письмо Вайвара? Импульсивный, неуравновешенный паренек, это видно и по его дальнейшим действиям… В лице Крума мы имеем дело со спившимся субъектом, готовым на все. Ему, наверное, уже давно белые мыши мерещатся. Такой за себя не отвечает, ему надо освободиться от давящей на него тяжести, и он готов на все: крушить и жечь, насиловать и убивать, даже на себя руки наложить.
— Простите, но психиатр сформулировал бы это более научно, — сдержанно заметил Ванадзинь. — И все же это отнюдь не прямые улики.
— В том–то и беда, — не обиделся Козлов, — что у нас только догадки, основанные на допущениях и совпадениях.
— Из всего сказанного вытекает, что Крум мог быть виновником, — сказал полковник. — Однако виновен ли он на деле? Мы снова оказываемся в исходной точке.
