Для Даши не было секретом, что Лена не любила Диму. Не любила даже слабо сказано. Когда она познакомилась с Димой, и между ними возник роман, Лена отнеслась к происходящему с радостью, ей понравился новый ухажер подруги. Правда, симпатия длилась не долго. Недели через полторы она категорично сказала:
— Влюблена ты в Димочку, как кошка. Вижу и злюсь оттого, что ничего не могу поделать. Мутный он у тебя. И в глаза никогда не смотрит. И очки тут ни при чем. Взгляд мне его не нравится. Подруга, смотри сама….
Подруга смотрела, а через три месяца в загсе произносила то роковое «да», которое упомянула Лена.
— Я намеренно ничего не рассказывала о своих подозрениях, думала, надеялась, что Дима… что Димка всё же воспримет новость о моей беременности, если и не с радостью, то, по крайней мере, разрешит оставить ребенка, ничего не скажет против, — к горлу подкатил очередной спазм, и девушка замолчала, не смогла продолжить.
— А он, посмею предположить, заявил своим убийственно спокойным тоном, что завтра ты отправишься к врачу и сделаешь аборт? Так?
— Так.
— Вот!… Ладно, хорошо, я его оскорблять больше не буду, он знает, что я о нем не высокого мнения. Но ты-то что раньше не пришла ко мне и ничего не рассказала? Почему я узнаю последней, что моя подруга беременна?
— Лена, я хочу этого ребенка, — твердо сказала Даша и сложила руки на животе, в жесте, свойственном всем женщинам мира. — Мне двадцать семь лет, и единственное, что у меня теперь есть, это он, маленький комочек, маленькая жизнь, зарождающаяся внутри меня.
Ты не представляешь, что я почувствовала, когда поняла, что могу быть беременной. Для меня весь мир перевернулся. Наши неурядицы, скандалы, непонимания с Димой отошли на второй план. Осталось только одно — ребенок. И я хочу его родить. Понимаешь, хочу?!
Ленка в задумчивости вытянула губы, потом мдакнула.
— Наверное, понимаю, — медленно произнесла она и откинулась в кресле. — Ну-ка, объясни мне про своего муженька. Чего это ты разъезжаешь в синяках в три часа ночи по городу, а муж шлет тебе в след угрозы?
— Мы поругались, — не вдаваясь в подробности, сказала Дарья.
Она снова убегала от настоящего. И самое ужасное заключалось в том, что она это прекрасно понимала. Ну, что тут поделаешь! Не хотела она признавать жестокую реальность! Не хотела признавать, что ошиблась! Ошиблась во всем! Это трудно, это больно! Не могла же она рассказывать о тех мерзостях, о тех угрозах, которые наговорил ей Димка.
