– И в самом деле нет, сэр, – пробормотал он и улыбнулся своей хитрой, льстивой улыбкой.
Через пять минут он наконец проводил клиента и поздравил себя, преждевременно уверившись (ибо, несмотря на взлелеянную в себе чувствительность, он никогда не был провидцем), что никогда больше не увидит руку давно умершей принцессы.
Глава четвертая
Менее чем в двух милях от того места, в кабинете врача на Харли-стрит, Айво Уиттингем, свесив ноги с кушетки, наблюдал, как доктор Крэнтли-Мэзерс шаркающей походкой возвращается к столу.
На докторе, как всегда, был старый, но хорошо сшитый костюм в тонкую полоску. Ни один больничный атрибут, такой как белый халат, никогда не вторгался на территорию его кабинета. Да и сам кабинет с аксминстерским ковром, эдвардианским письменным столом со снимками внуков сэра Джеймса и его выдающихся пациентов в серебряных рамах, фотографиями со спортивных состязаний и портретом некоего явно процветающего предка, который взирал на них с резной каминной полки из мрамора, явно преисполненный гордости за это заведение, больше походил на обиталище ученого, нежели врача.
К тому же здесь без особого усердия следили за чистотой, препятствующей распространению инфекций. Однако, как подозревал Уиттингем, бактериям могло бы хватить ума спрятаться в другом месте, а не в кресле с добротной обивкой, где пациенты сэра Джеймса сидели в ожидании консультации. Даже кушетка не выглядела как больничная койка: обитая коричневой кожей, с элегантными ножками, она навевала мысли о библиотечных лестницах восемнадцатого века.
Видимо, предполагалось, что если кто-то из пациентов сэра Джеймса и выкажет причуду, пожелав раздеться, это никоим образом не будет связано с состоянием его здоровья.
Врач оторвался от книжечки с бланками рецептов и спросил:
– Селезенка вас сильно беспокоит?
– Учитывая, что она весит двадцать фунтов и я выгляжу и чувствую себя как кривобокая беременная женщина, то да, можно сказать, беспокоит.
– Возможно, через какое-то время вам станет лучше. Но не сразу. Посмотрим через месяц.
Уиттингем зашел за раскрашенную восточную ширму – позади нее на стуле была сложена его одежда – и принялся натягивать штаны на огромный живот. Он подумал: это все равно что таскать за собой свою смерть, чувствуя, как она растягивает его мышцы словно зародыш демона, который никогда не шевелится. Он напоминает о себе тяжестью мертвого груза, уродством, которое он видит в зеркале всякий раз, когда принимает ванну и задумывается, что носит внутри себя.
