Это был своего рода компромисс между избавлением от тел по-христиански и сжиганием их на костре.
Роума заметила:
– Над верхней полкой какая-то резьба – слова и цифры. Выполнено довольно грубо. Возможно, это цитата из Библии.
– А, это личный комментарий одного из рабочих Викторианской эпохи, который подумал, что создание целой коллекции «йориков» – отличная возможность вывести мораль и сделать сказку еще прекраснее. Нет, я не стану растолковывать ее вам. Найдите ее сами.
Корделии не нужно было искать: привитые в монастыре знания и догадливость позволили ей безошибочно прочитать эту строку: «Мне отмщение, Я воздам, говорит Господь».
Это, подумала она, не вполне уместный комментарий о мести, который, если история Эмброуза не была вымыслом, удивительным образом соответствовал особенностям человеческой натуры.
В усыпальнице было очень холодно. Беседа сошла на нет. Они стояли кольцом, глядя на ряд черепов, как будто их гладкие своды, изломанные зияющие носы, пустые глазницы могли выдать тайны гибели их обладателей.
Насколько безобидны, подумала Корделия, эти старейшие символы смерти, расставленные рядком, как ухмыляющиеся бесы, которыми пугают детей на ярмарках, в своей обнаженной обезличенности, демонстрирующие нелепое человеческое стремление доказать, что дольше всего у человека сохраняются зубы.
Время от времени, пока Эмброуз говорил, она поглядывала на Клариссу, недоумевая, как на нее подействуют все эти ужасы. Корделию удивляло, что грубо нарисованный череп может вызвать всепоглощающий страх, в то время как реальность – лишь мелкую дрожь и отвращение.
Однако утонченная и благоразумная Кларисса, видимо, могла вынести любое потрясение, при условии что все кошмары потеряли остроту под тяжестью веков и лично ей ничто не угрожает. Даже в резком слепящем свете усыпальницы ее лицо казалось румяным, а огромные глаза сияли еще ярче. Корделия сомневалась, что она с удовольствием пришла бы сюда в одиночестве, но сейчас, будучи душой компании, с интересом разглядывала жуткие останки, как ребенок смотрит фильм ужасов, понимая, что ни один из кошмаров, показанных на экране, не реален, что за окном его ждет знакомая улица, самые обычные лица, а вокруг – уют родного дома.
Чего бы ни боялась Кларисса – а Корделия не могла поверить, что ее страх сплошное притворство, – она не испытывала сочувствия к этим давно почившим, измученным душам, как и страха перед сверхъестественной Божьей карой в предрассветный час.
