— Ты снова в неправильном порядке всё расположила, Диана! — мать тычет мне в лицо предыдущим браслетиком, который я закончила делать вчера уже поздней ночью со слипающимися глазами. — Теперь мне все придется за тобой переделывать!"
"На самом деле она мне не родная. Я детдомовская. И почти до двенадцати лет росла сама по себе в толпе таких же брошенных родителями детей. Максимум обобщенности, минимум обособленности. Индивидуальность у нас в детдоме давили на корню.
Мать я называю матерью только потому, что она с самого начала, скажем так, кнутом и пряником приучила меня к этому.
А из детдома она меня взяла по самой прагматичной причине — статус многодетной семьи, льготы и пособия. Плюс возможность заиметь «помощницу» в доме и бесплатную рабочую силу в нудном деле изготовления ручных украшений. Она продает их через интернет в качестве дополнительного заработка, помимо пособий.
Так-то женщина она неплохая. Просто очень экономная, резковатая и несентиментальная. Слава Богу, хоть ее муженька — странноватого типа, тихого, как огурец на грядке, — не заставляют звать папой.
Я б не смогла, наверное, привыкнуть.
Родных детей у нее целых две штуки — хамоватые и давно уже взрослые сыновья, живущие за ее счёт тут же, в родном доме. Венька и Славка. Они постоянно проматывают свои крошечные зарплаты рабочих на стройке и не приносят родителям никакой пользы. А меня регулярно обзывают кикиморой из-за непослушных вьющихся волос. Те вечно путаются и придают мне слегка взлохмаченный вид.
Все соседи с нашей улицы из частного сектора города — в самой бедной его части, — знают, что я в этой семье чужая.
Это бросается в глаза. Венька со Славкой очень похожи на мать, смазливые такие парни. Да и отец семейства с матерью хорошо сохранились. Все темноглазые, темноволосые и смуглые… словом, яркие, как цыгане.
А я — белокожая светлоглазая шатенка с длинными вьющимися волосами. Словно бледная моль среди них.
— Диана! — раздражённо повторяет мать.
— Ну не специально же, — вздыхаю я и тоскливо смотрю на допотопные часы со стрелками, застывшими на половине двенадцатого ночи.
— У меня все расплывается перед глазами, когда я допоздна сижу с твоими штучками.
Она с ворчанием начинает исправлять мою работу. Потом, подостыв, косится на меня и говорит:
— Сходи-ка завтра к окулисту в районную поликлинику. Пусть очки тебе выпишет.
— Ладно. Можно, я спать пойду? Хочу лечь пораньше.
— Иди уже, бездарность!
Молча бреду в свой закуток под темной скрипучей лестницей.
