— Ваше Высочество, посещения до утра запрещены доктором. Госпоже аль-Мактум необходим сон и покой, — дрожащим голосом лепечет молоденькая медсестра. Не знаю, что она рассмотрела на моем лице, но её так трясет, словно Шайтану в глаза взглянула.
— Мне лучше знать, что необходимо моей жене, — взбешено шиплю сквозь зубы.
— Без разрешения врач… — запинаясь, отчаянная пигалица пытается возражать.
— Без моего разрешения этот госпиталь бы здесь не стоял, — затыкаю её грозным рыком.
— Хотя бы халат наденьте, — она протягивает мне белую тряпку.
— И бахилы, — последнее шепотом.
В палате стоит специфический больничный запах. Он первым врывается в ноздри, когда я прохожу внутрь. Легкие судорожно сокращаются. Я на автомате делаю шаг по направлению к расположенной по центру кровати, где, затерявшись под белыми простынями, неподвижно лежит моя девочка. Бледная, осунувшаяся, с голубоватыми тенями вокруг закрытых глаз. Белокурые волосы спрятаны под одноразовую шапочку, в вытянутую поверх одеяла тонкую руку впиваются сразу несколько игл от капельниц.
Я останавливаюсь у края постели, осторожно провожу костяшками по хрупкому запястью. Под почти прозрачной кожей отчетливо просматривается рисунок вен, я чувствую её пульс. Слабый, рваный. Мои пальцы дрожат, кажутся слишком грубыми и слушаются с трудом, ощущаю себя парализованным, неживым, выпотрошенным, но ей хуже, в миллион раз хуже, чем мне. Это осознание царапает внутренности, щиплет в носу, обжигает горло желчью.
А память безжалостно подсовывает кадр из недавнего прошлого.
Обожжённая беспомощная тигрица, и я, такой же растерянный, как сейчас. Только тогда пахло дымом, а сейчас болью. Настоящей, разрывающей, не оставляющей ни одного нетронутого нерва внутри. Пропасть бесполезных сожалений. Они ничего не исправят, не исцелят. И не на кого рычать, некого винить, кроме самого себя.
У нашего сына не было ни одного шанса родиться на свет… Когда его мать бежала по раскаленному песку и висела над пылающим кратером, он уже был в ней.
Когда я методично ломал её характер под себя — он уже был в ней. И когда запер голую в комнате для наказаний — он уже был в ней.
Моя тигрица сильная, она выдержала, а наш сын — нет.
— Ди права. Это я виноват, tatlim, — признаю отдающую едкой горечью правду, но она снова не слышит. Ровно дышит и спит. Только подсоединенные к Алисии мониторы тоскливо пищат, рисуя кривые зигзаги сердцебиения. Мне второй раз за много лет по-настоящему страшно.
