Марфа смотрела из-за кустов и отчего-то понимала, что одна Аксинья сильнее всех этих красномордых, вспотевших от волнения и быстрого бега людей с белыми от ярости глазами.
– Они давно сюда ходят, я их еще в мае тут видала… Третья с ними еще бывает, Степановны дочка.
– Что ты брешешь, у Степановны дочка тихая, не то что эти! Смотри, еще и улыбается, нахалка!
– Я из-за нее ребенка в болоте утопила! – взвизгнула тощая бледная женщина, выступив вперед. – Она сказала, брось его в болото, оживет он! Я и послушалась! И нет больше у меня ребенка, нет!
– Он бы и так у тебя умер, и ты сама это знаешь, – почти насмешливо ответила Аксинья.
Марфа зажала рот ладонью. Сама она ни за что не решилась бы держаться с такой надменной дерзостью с людьми, которые уже и вилы на тебя направили, и жаждут крови твоей."
"Со всей сторон доносилось:
– Ведьмы!
– Твари!
– Разделаться с ними! Так им! Чтоб неповадно было!
– У меня корова умерла, когда эта мимо прошла и зыркнула на нее!
– На меня муж смотреть перестал…
– Спать уже страшно.
Что творится!
Это было похоже на страшный ритуал – все кричали, девушек держали крепко, но никто не решался сделать первый шаг. Вот камень в воздухе просвистел – в сантиметре от Женечкиного виска, и та зажмурилась, и голову в плечи втянула. И плакать начала. Она даже вырваться не пыталась – обмякла, скукожилась и стала выглядеть совсем ребенком.
– Не смотрите на нее! – выкрикнула женщина, потерявшая первенца.
– Ведьма нарочно жалость вызывает! А потом погубит нас всех!
– Или она нас, или мы ее!
– Правильно!
Наконец кто-то решился на роль палача – взметнулась рука, державшая факел, прямо в лицо Женечки ткнули огнем, та завизжала истошно, а у Марфы ноги подкосились, и ей пришлось за ветку ухватиться крепко, чтобы не упасть.
Волосы Женечки загорелись, как солома вспыхнули, и через считаные мгновения она вся была обнимаема пламенем, как огромная масленичная кукла.
Ее выпустили, и она побежала вперед, расставив руки и натыкаясь на деревья. Рот ее был распахнут в беззвучном крике, а лицо оплавилось, утратило знакомые черты. Ненадолго ее хватило, упала через несколько шагов, недвижимая. Пахло горелым тряпьем и мясом. Все молчали. Кто-то обескураженно – не мог поверить, что вот так, в мирное время, можно взять, и всей толпой жестоко убить молодую девушку. Кто-то – победно, как напившийся крови варвар.
