Сгинешь, и тела никогда не найдут. Тропа только здесь заметная, а потом ее и не различишь. А по обе стороны – топи.
– Зачем вы туда по ночам ходите? С кем общаетесь?
– Ты, девочка, вопросов слишком много задаешь. Ладно, если так хочешь, скажу я тебе, как туда попасть. Сколько тебе лет – семнадцать?
Яна кивнула.
– Я на год старше была, когда впервые туда пошла. Такая же дурища, как ты сейчас.
– Я не…
– Замолчи и слушай, – перебила старуха.
И Яна вдруг поняла, что именно в ней стало другим, что изменилось. Сила. От старухи веяло силой, талантом подчинять волю.
Днем, когда они пили чай с вареньем и грелись на солнце, на шатком старухином крыльце, Марфа казалась обычной деревенской бабушкой, грустной, одинокой, окормляющей уютом. Но сейчас под взглядом ее желтоватых глаз хотелось скукожиться – и это Яне, для которой сызмальства не существовало авторитетов, от которой плакали школьные учителя. А старуха ее на место одним кивком головы поставила.
– У тебя будет только одна возможность. Что-то не получится – и ты просто забудешь обо всем, больше никогда и близко к лесу не подойдешь.
А ослушаешься – пожалеешь. Поняла?
– Да, – пролепетала Яна.
– И сначала ответь на вопрос мне такой. Тебе это зачем? Неужели из любопытства душу погубить готова?
Яна долго молчала перед тем, как ответить. Она и сама об этом думала. Почему ее так манит этот лес, зачем она здесь оказалась, почему ей все время кажется, что нет пути назад, что она вплотную приблизилась к какой-то черте. Как говорится, если долго вглядываешься в Бездну, Бездна начинает вглядываться в тебя.
И, кажется, сама Бездна смотрела на нее из этого леса, который как будто замер, ожидая, когда она переступит порог.
Марфа настоящих снов давно не видела – забытая роскошь. Но иногда, на границе сна и бодрости, в обморочном междумирье, вставало перед ней лицо Аксиньи. Эх, Аксинья, встреться мы сейчас, будь ты до сих пор жива, и не узнать же тебя было бы. Это в юности ты в полубога играла, а постарела, поди, как все смертные. Груди твои стали желтыми и опустели, лицо оплыло, как берег речной по весне, спина гнуться перестала, из походки легкость ушла.
Такая же, как и я, ты стала бы старуха Аксинья, если бы осталась в живых. Но лицо, которое видела Марфа, засыпая – оно всегда было молодым. В воспоминаниях люди замороженными живут, не стареют никогда. Смотрела на нее Аксинья даже, пожалуй, с некоторой грустью, и говорила: «Приведи нам сестер, других невест Его! Времена смутные нас ждут, Ремесло передать некому.
