Дочь! Ты ей сердце вынул, а потом обратно вернул, типа ничего же такого, давай стучи, как раньше. А моя Сашка так не может, она вон как заледенела вся. И мне во всей этой тусне ментовской никак ее не заграбастать, не закрыть от всего и всех, не начать отогревать назад безотлагательно. А ведь надо, край как надо."
"— Эй, капитан, дочь мою отпускай давай! — словно решив все только усугубить, басил Ольшанский на все отделение, куда нас всех доставили для выяснения и дачи показаний. — Ничего она тебе по делу сказать не может, отпускайте Альку.
Меня вон, чоповцев опрашивайте. С бабы какой спрос в таких делах.
Тревоги стало еще больше, когда увидел, что Сашка отошла в коридоре подальше и теперь переводила взгляд с меня на отца и обратно. Очень-очень плохой взгляд. И никак на мои знаки и просьбы подойти ближе не реагировала. Будто мы с ним стали сейчас для нее одним и тем же. И ни хрена не поделать с тем, что на данный момент я должен поддерживать позицию Ольшанского. Въедливый допрос Александры — паршивая идея.
Если ее прорвет, гора проблем может вырасти до небес.
— Шаповалов! — окликнул меня нарисовавшийся важняк[1]. — Проходите в кабинет.
— Сашка, никуда не уходи! — двинулся я вместо этого к ней. — Сейчас за тобой мой друг и коллега подъедет и побудет с тобой, пока освобожусь.
Боеву я отзвонился по дороге и попросил приехать и присмотреть.
— Без тебя присмотрят! — грохнул на все отделение Ольшанский. — Алька, тебя Мезенцев домой отвезет сейчас. Потом поговорим. Езжай давай.
— Палыч, не лезь в это! — не сдержавшись, рявкнул я.
Бля, ну неужели не видит в упор, что все только хуже и хуже делает.
— Лезешь тут ты куда не надо, Шаповалов. Куда моей дочери ехать — я решать буду.
— Я долго ждать буду, Шаповалов? — раздраженно спросил следак. — Господин Ольшанский, вас опросят в соседнем кабинете, а после, если не найдутся основания для вашего задержания, вы сможете сколько угодно разбираться в ваших семейных проблемах.
— Чтобы эти разборки семейными стали, ему, — Ольшанский ткнул в меня высокомерно, — еще ох как попотеть придется.
Сука, ну что за мудак! И как он мог мне казаться в чем-то примером для подражания? Еще и мысль была, что в Сашке чуть играет дурь балованного ребенка. Пристально глянул на нее, забивая на геморного будущего родственника, поймал ее опустошенный взгляд.
— Никуда. Не. Уходи, — произнес одними губами, стараясь как можно четче дать понять: я прошу ее, а не приказываю ей, не помыкаю ею, и вошел в кабинет.
