— Ты не представляешь, какое отвращение я испытываю к самому себе всякий раз, когда просыпаюсь утром.
— Я начинаю понимать.
— Потому что ты хочешь Мелоди?
— Как…
— Потому что каждый мужчина с работающим членом захочет ее. Трудно удержаться, когда она убивает людей в обтягивающем платье и на каблуках, и ей это чертовски нравится. Мы все хотим этого от наших женщин, но Лиам получил это. Всегда Лиам, — однако у меня достаточно дурной крови, чтобы хватило на всю жизнь. Последнее, что мне нужно, это добавить Мелоди в мой список провинностей.
— К тому же, эта женщина напугала меня почти так же сильно, как Оливия.
— Ты собираешься застрелить ее мужа.
В его словах был смысл.
— Да, хорошо, мне нужно найти Лиама, — при первых признаках света я достал прозрачные пули.
— Что это такое? — Деклан схватил одну из них.
— Я называю их заготовками, я сделал их для Лиама. Они будут ужасно болеть и могут вызвать кровотечение, но они не должны его убить. Я вдохновился пейнтбольными мячами.
— Когда все полетит к чертям, а этот план полетит к чертям, не забудь сказать Мелоди, что я ничего не знал об этом.
План не мог провалится. Я бы сделал все, что нужно, чтобы он не провалился. Это было безумие, но таков был Лиам, девяносто восемь процентов всего, что он делал, было безумием, но это работало. Он дал мне слово, что наконец-то оставит прошлое. Может быть, тогда я, наконец, снова смогу дышать, снова спать, снова обрести покой.
Деклан не понимал. Оливия не понимала. Никто не понимал, что я чувствовал. Как глубоко чувство вины въелось в мою душу.
Отец неоднократно говорил мне, что семья — это все. Что мы жили и умирали ради семьи, но потом произошёл случай с Лиамом, и я клянусь, Седрик знал, что я сделал. Он смотрел мне прямо в глаза и ждал, когда я признаюсь в своем грехе, но я не мог говорить. Последние двенадцать лет я не мог говорить. Какой смысл быть сильным снаружи, когда ты слаб внутри?
Вот почему мне нужно было это сделать. Не только ради Лиама, но и ради себя… ради Оливии. Чтобы я, наконец, смог стать тем мужчиной, в котором она нуждалась.
Вместо этого она была женщиной, которая обнимала меня каждую гребаную ночь, пока я пытался выбросить образ маленького мальчика в шкафчике из головы.
Она хотела детей, но проблема была не в ней, а во мне. Очевидно, мое собственное тело начало меня предавать. Врачи называли это «стрессом», тупые ублюдки. Это был способ моего тела сказать мне, что я не готов быть отцом, не тогда, когда я даже не мог держать себя в руках.
