Вдох и выдох сделать почти нереально. Я застываю и пялюсь в белый потолок в то время, как горячие губы задевают нежную кожу за ухом, на скуле и подбородке, легонько царапая щетиной и выводя языком линии.
Член протискивается в меня по сантиметру, наполняя и растягивая. До пика усиливая жжение.
Я напрягаюсь. Руки опадают вдоль туловища, тело швыряет в пот. Пульс взрывает виски, а с груди рвутся болезненные вскрики, которые я тут же гашу, кусая щёку изнутри.
Вот и всё.
Взрослая.
Во мне двигается член. Поверить не могу.
"
"Боль насыщенная и горячая. Она ошпаривает и нарастает. Мужские бёдра ударяются об мои, заполняя до предела и подстраивая узкие стенки влагалища под себя. Ещё и ещё. Размашисто, резко и безжалостно.
Сколько бы ночей подряд я ни визуализировала свой первый раз — в действительности всё происходит вовсе не так, как мне представлялось.
Задыхаюсь. Перед глазами мутная пелена, а во рту горячит из-за насыщенного металлического привкуса крови.
Уже моей.
Ратмир меняет положение, громко дыша.
На лбу серебрится пот. Я фокусируюсь и вижу между бровей глубокий залом. Понимает, чувствует.
— Мир…
Я не знаю, о чем прошу. Чтобы останавливался — нет. Чтобы сбавил напор — тем более.
Повторяю его имя. Пытаюсь свыкнуться с мыслью, что моим первым мужчиной стал тот, кто не должен был. Старший брат подруги. Сын маминого любовника. Это запрет, табу. Но нам так хочется….
Ратмир переплетает наши пальцы и заводит руки над моей головой. Нависает сверху, задевает губами мои губы. Большой, сильный.
Глаза шальные. Мы неотрывно пялимся друг на друга, и я вдруг понимаю, что, вопреки всему, с мазохистским порывом оттягиваю окончание.
— Больно?
Я мотаю головой по подушке, чувствуя, как застывшие в глазах слёзы стекают по щекам.
— Нет.
— Ты всегда врёшь или только мне?
Мир не злится, потому что слишком возбуждён для этого, но в голосе сквозит сталь. Темп сбавляет. Двигается и проникает плавно.
— Это правда…
— Больше так не делай, пожалуйста. Я чуть друга из-за тебя не отпиздил, — честно признается, слизывая кончиком языка катящуюся по скуле слезинку.
И позже — пошло, но искреннее добавляя: — Как же охуенно в тебе, Дашка…
От услышанного за рёбрами всё расцветает и распускается. Я охаю и выгибаю спину, привыкая к ощущениям и размеру. Стараясь расслабиться, вдавливаю пятки в мужские ягодицы.
Острая боль сменяется на ноющую и тупую. Прибавляется порция нежности. Ритм размеренный. Мужские бёдра не бьются, а соприкасаются с моими.
