Его голос спокоен и тверд, но черт, будь я на месте служанки, я бы не знала, куда спрятаться от этого чувства давления и необъяснимого страха.
— Но…это же приданое! — объясняет Фрида, будто с дурачком разговаривая.
Сколько же в ее восклицании негодования. Словно герцог закон нарушает или оскверняет святыню, честное слово.
— Поэтому оно является собственностью моей жены. Мне не нужно чужое имущество.
— Это неправильно…Неправильно! Так нельзя, герцог имеет полное право на то, чтобы распоряжаться этими деньгами.
Для чего нужен был весь этот брак?! — экономка все больше начинает походить на сумасшедшую в моих глазах
Уж не знаю, что тут было до этого, крики явно женские доносились, но конкретных слов различить, увы, не удалось. Хотя, полагаю, что Фрида оказалась недовольна тем, что Глен якобы «вмешивается» в ее работу. Узнала же как-то экономка, что в сундуках деньги. Приданое — понятие довольно растяжимое.
Повозку с багажом не спрячешь, вот женщина и попалась на горячем герцогу, мои денежки она явно не намеревалась мне даже показывать.
А может, и багаж мой эта женщина потом куда-нибудь бы потеряла, от нее реально подобное злодейство ожидать.
Неужели отец Евы отправил дочери все эти сундуки? Не мудрено, что багаж задержался. Как вообще только доехал целым? Разве бандитов на дороге не сманил звон монет в трясущихся по полевой дороге и кочкам сундуках? Думаю, эти обстоятельства и стали причиной опоздания.
Довольно улыбаюсь, проматывая то, как Глен заявил, что мое приданое ему не нужно. Удивительный поступок для мужчины этого мира, заявляет мне память тела прошлой Евы. Но…а действительно, разве Глену не были нужны от состоятельного тестя на развитие Юга и принадлежащих ему земель? Или суть данного союза, с предложением которого выступил император, отлична от той, что может показаться на первый взгляд?
— Ты не в том положении, чтобы обсуждать мой брак, — отрезает сурово герцог, взирая на съежившуюся экономку.
Фрида злобно бросает взгляд мимо его сиятельства на меня и Генри.
— Но…я делаю это ради тебя. И то, в чем ты меня винишь, все было для тебя, Гленни, для твоего блага! Ты же мне как сын родной, у меня кроме тебя никого… — на собранном до этого лице женщины выступают слезы, она протягивает руки вперед, но не смеет сделать ни шагу, словно старая обиженная ребенком мать.
