***– Вайю…
Глаза в глаза. Ладони у дяди жесткие и теплые.
– Давай! Выплесни эмоции… ну же...ты должна просто захотеть...и ударить...
Но это не помогало – эмоции клубились внутри и требовали выхода, их было слишком много, и все чувствовали разное.
– Давай! Ну же!
Я попыталась сделать рваный вдох, всхлипнула и…ударила. Швырнула всё, что чувствую прямо в дядю, всё, что накопилось за сегодняшнее утро.
…
...
...
Данд сидел прямо на ковре, под куполом и тряс, тряс, тряс головой, отфыркиваясь. Дядя устоял на ногах – шагнул назад, опершись на стол.
Стоял молча, прикрыв глаза и сгорбившись – рука на столешнице чуть подрагивала, но он не упал, как я.
Задница болела – я отлетела назад, из носа текла кровь, и я швыркала, промакивая платочком – пальцы тряслись так, что кастовать плетения сейчас – самоубийство.
Внутри было пусто и глухо. И тихо. Блаженно тихо. Единственные эмоции, которые я ощущала – это боль, очень болела ушибленная попа, и немного вины.
Рука дяди на столешнице подрагивала до сих пор.
Но у нас получилось!
– Поздравляю, – голос дяди звучал ровно, так ровно, как гладь льда на лесном озере.
– Теперь можно сказать, что родовой дар открылся в полной мере… Что ты чувствуешь?
– Ничего, пустоту, тихо, – я поднялась с ковра кряхтя, проверила ноги – не дрожат, и упала в ближайшее кресло.
– Ты можешь повторить так ещё раз?
– Нет, – я покачала головой. Обратный направленный удар удавался мне очень редко – практически никогда, слишком много нужно накопить внутри, чтобы отдать разом. Как только эмпатия подчиняется – уже на первых этапах контроль позволяет закрыться, перекрыть поток и не получать.
Сейчас я не могла ничего."
"– Нужно было оставить Акселя, – пробормотал дядя, оценивая, как Данд поднимается на четвереньки – его тоже хорошо приложило. – Ему бы не повредило...
Купол с брата он снял щелчком пальцев, подался вперед, поддержать сына, но тот так дернул плечом, что дядя отступил назад. Одарив меня на прощание гневным взглядом, в котором смешались ярость и унижение, Данд вылетел за дверь.
– О, Великий…
– Будь готова. В Керн едем после обеда. Форма одежды официальная, и да – он развернулся ко мне, – напомни брату, что в этот раз он должен вести себя прилично.
– Которому брату из? – произнесла я беззвучно.
***Марша рыдала.
Точнее сморкалась, звонко и трубно, в уголок платка, совершенно не заботясь об этикете. После половины бутылки не самого плохого мирийского – я оценила взглядом – скорее осталась треть, ей стало совершенно всё равно.
