– Аннушка, – сказал он виновато, – я приеду.
Она помолчала. Потом тихо спросила:
– Правда, Саша?
– Конечно. Сегодня. Самое позднее завтра.
Аннушка трогательно всхлипнула.
И, только уже положив трубку, Александр понял, что выходных у него не будет. То есть они будут, конечно, но не там, не в доме с сиреневым садом, в котором была Варя и воспоминание о котором будоражило его поэтому счастливой тревогой.
Он почувствовал такую тоску и пустоту в груди, какой не чувствовал никогда.
Но что теперь было делать? Он позвонил в Шереметьево, чтобы узнать, когда ближайший самолет.
В Висбаден удалось попасть все-таки не в тот же день, а назавтра. Не было подходящего рейса, потом его отложили… Когда Александр шел по Вильгельмштрассе, отыскивая Аннушкину больницу, солнце уже освещало город светом позднего утра. В этом радостном свете фигурные висбаденские фасады казались вырезанными из блестящих сахарных плиток.
Больница была ожидаемо, по-немецки, аккуратной. Аннушка лежала в отдельной палате.
– Я дополнительно заплатила, сверх страховки, – объяснила она. – Дорого, конечно. Но так не хотелось в общей лежать!
– Ну и правильно, что заплатила, – кивнул Александр.
Она обрадовалась, увидев его, потом немножко поплакала, потом засмеялась.
– Надо же, чтобы такая невезуха! – отключив лежащий у нее на одеяле телефон, принялась рассказывать Аннушка. – На ровном месте, там ведь даже полы не скользкие, в этой терме, – и перелом. Говорят, какой-то дико сложный. – Она постучала по безупречно белому гипсу, в который была закована ее нога, и стала сообщать дальнейшие сведения: – Врачи здесь роскошные.
То есть квалифицированные, это сразу видно. Который мне ногу гипсовал, тот вдобавок красавец. Ты не ревнуешь? – Она кокетливо взглянула на мужа. – Не ревнуй, Саша, ты лучше всех. Но кормят тут та-ак скучно! Как будто у всех сплошной гастрит. Мне в первый же день до того надое-ело… Салатики – одна трава. И рыба как тряпка.
Аннушка капризничала. Ей нравилось капризничать перед мужем, и, наверное, она хотела, чтобы он ответил на ее каприз: чмокнул в щечку, погладил по головке, назвал каким-нибудь милым прозвищем вроде котеночка… И в общем-то она имела на это право: даже сильному мужику хочется покапризничать на больничной койке, а уж тем более совсем молодой девчонке, молодой жене.
Но Александр понимал, что не может ответить на ее симпатичный каприз так, как она ожидает. И ему странно было, что она этого не понимает.
