Результат был самый печальный. Я не могу даже описать вам, как сильно было волнение больного. Я решился спросить, не расстроены ли его дела. Ничуть не бывало. Завещание его находится в руках его душеприказчика в Лондоне, и он оставляет свою жену и своего сына с хорошим состоянием. Мой второй вопрос попал метко.
– Нет ли у вас чего-нибудь на душе, – спросил я, – что вы желаете сделать перед смертью и что еще не сделано?
Он вздохнул, и вздох этот выразил лучше слов: «Да».
– Не могу ли я помочь вам?
– Да. Я должен написать кое-что.
Можете ли вы сделать, чтобы я мог держать перо?
Он мог бы точно так же спросить меня, не могу ли я сделать чудо. Я мог только сказать «нет».
– Если я буду диктовать, – продолжал он, – можете ли вы писать?
Опять я должен был сказать «нет». Я понимаю немного по-английски, но не могу ни говорить, ни писать на этом языке. Господин Армадэль понимает по-французски, когда говорят (как я говорю с ним) медленно, но он не может выражаться на этом языке, а по-немецки он совсем не знает.
В таких затруднительных обстоятельствах я сказал то, что сказал бы всякий на моем месте:
– Зачем просить меня, госпожа Армадэль к вашим услугам в смежной комнате.
Прежде чем я успел встать со стула и сходить за его женой, он остановил меня, – не словами, а взглядом ужаса, который пригвоздил меня к месту.
– Уж конечно, – сказал я, – вашей жене приличнее всего написать то, что вы желаете.
– Менее всех! – отвечал он.
– Как! – говорю я. – Вы просите меня, иностранца и постороннего, писать под вашу диктовку то, что вы хотите скрыть от вашей жены!
Представьте себе мое удивление, когда он отвечал мне без малейшей нерешительности.
– Да.
Я сидел молча.
– Если вы не можете писать по-английски, – сказал он, – найдите кого-нибудь.
Я старался возражать. Он страшно застонал: это была мольба немая, похожая на мольбу собаки.
– Успокойтесь! Успокойтесь! – сказал я. – Я найду кого-нибудь.
– Сегодня же! – сказал он. – Прежде чем я останусь без языка, как теперь без рук.
– Сегодня, через час.
Он закрыл глаза и тотчас успокоился.
– Пока я буду ждать вас, – сказал он, – прикажите принести ко мне моего сына. – Он не выказывал нежности, когда говорил о своей жене, но я видел слезы на его щеках, когда он спросил о своем ребенке. Моя профессия не сделала меня суровым, как вы, может быть, думаете, и моему докторскому сердцу было так тяжело, когда я пошел за ребенком, как будто я совсем не был доктором. Боюсь, что вы посчитаете это слабостью с моей стороны.
