Она набожно закатила под лоб глаза при виде меня, и первые слова, сказанные ею, были: «О, Лидия! Лидия! Почему вы не в церкви?»
Если бы я была не так озабочена, внезапное представление миссис Ольдершо в совершенно новой роли могло бы позабавить меня, но я не была расположена смеяться и (так как все мои расписки были оплачены) не была обязана воздерживаться в выражениях.
«Вздор и пустяки! – сказала я. – Спрячьте в карман ваше воскресное лицо. У меня есть для вас новости с тех пор, как я вам писала из Торп-Эмброза».
Только что я упомянула о Торп-Эмброзе, глаза старой лицемерки снова закатились, и она наотрез отказалась услышать хоть слово о моих поступках в Норфолке. Я настаивала, но совершенно бесполезно. Миссис Ольдершо только качала головой, стонала и сообщила мне, что ее отношения к суетам мира сего изменились навсегда."
"«Я родилась заново, Лидия, – сказала бесстыдная старуха, вытирая глаза. – Ничто не заставит меня возвращаться к этой вашей нечестивой спекуляции насчет сумасбродства богатого молодого человека».
Услышав это, я тотчас бы оставила ее, если бы одно соображение не удержало меня еще на минуту.
Легко было увидеть, что обстоятельства, принудившие миссис Ольдершо скрываться во время моего первого приезда в Лондон, были достаточно серьезны, чтоб принудить ее бросить – или по крайней мере сделать вид – ее прежние занятия. И едва ли было менее ясно, что она нашла выгодным – все в Англии находят это выгодным – прикрыть внешнюю сторону своей репутации гладким лоском лицемерия.
Это, однако, было мое дело, и я поразмышляла бы об этом потом, а не у нее дома, если бы мои интересы не требовали испытать искренность преображения миссис Ольдершо.
В то время, когда она снаряжала меня для нашего предприятия, я помню, что подписала документ, дававший ей прекрасные денежные выгоды, если я стану миссис Армадэль Торп-Эмброзской. Возможность воспользоваться этой интересной бумагой в качестве пробного камня была так заманчива, что устоять против нее не было возможности.
Я попросила моего набожного друга позволения сказать одно последнее слово, прежде чем я оставлю ее дом.
«Так как вы не интересуетесь более моей нечестивой спекуляцией в Торп-Эмброзе, – сказала я, – может быть, вы возвратите мне бумагу, подписанную мною, когда вы не были такой примерной особой, как теперь?»
Бесстыдная старуха-лицемерка тотчас зажмурила глаза и задрожала.
«Что это значит: да или нет?» – спросила я.
