– Теперь ты видишь, что последняя надежда, за которую я могу уцепиться, состояла в том, что твоя память о происшествии сегодняшнего вечера доказала бы, что моя память ошиблась? Теперь ты знаешь, почему я не хочу помогать Аллану? Почему я не поплыву с ним в море? Зачем я лгу и заставляю тебя лгать, чтоб удалить моего лучшего и дорогого друга из этого дома?»
«Разве ты забыл письмо мистера Брока?» – спросила я.
Он с гневом ударил рукой по открытой рукописи.
«Если бы мистер Брок дожил до того дня, чтоб увидеть то, что мы видели сегодня, он чувствовал бы себя так, как я, он сказал бы то же, что говорю я».
Голос его таинственно понизился, и его большие черные глаза сверкнули, когда он говорил эти слова.
«Три раза тени видения предостерегали Аллана в его сне, – продолжал Мидуинтер, – и три раза эти тени воплотились впоследствии в тебя и в меня! Ты, а не кто другая, стояла на месте этой женщины у пруда. Я, а не кто другой, стоял на месте мужчины у окна. И ты, и я, когда последнее видение показало тени рядом, стояли на месте мужчины и женщины.
Для этого и наступил несчастный день, когда я встретился с тобою в первый раз. Для этого твоя красота, твой ум влекли к тебе в тот миг, когда мой добрый гений советовал бежать от тебя. Над нашей жизнью тяготеет проклятие! Каждый наш шаг преследуется роком. Будущность Аллана зависит от его разлуки с нами немедленно и навсегда. Надо изгнать его из того места, где мы живем, и лишить того воздуха, которым мы дышим. Надо заставить его жить между чужими: самые плохие и самые злые из них будут для него безвреднее нас! Пусть уйдет его яхта, если даже на коленях будет просить нас, без тебя и без меня, и пусть Армадэль узнает, как я любил его в другом мире, а не в этом, там, где злые перестают мучить, а утомленные отдыхают!»
Горе сломило Мидуинтера, голос его прервали рыдания, когда он произнес эти последние слова.
Он взял со стола описание сновидения и оставил меня так же внезапно, как пришел.
Когда я услышала, как затворилась за ним дверь, мысли мои вернулись к тому, что он сказал.
Вспомнив «несчастный день», когда мы в первый раз увидели друг друга, и «доброго гения», советовавшего ему бежать от меня, я забыла все другое. Все равно, что я ни чувствовала бы, я не призналась бы в этом, если бы даже говорила с другом. Кому дело до горя такой женщины, как я? Кто поверит этому горю? Притом Мидуинтер говорил в порыве безумного суеверия, опять овладевшего им. Для него всегда найдется оправдание, для меня никакого.
