Это был господин средних лет, имевший жену и семейство, и видя, что обстоятельства не оставляют ему никакой надежды, он взял пистолет и, вообразив, что у него в голове есть мозг, размозжил его. Доктора спасли его жизнь, но не рассудок. Он кончил там, где ему было бы лучше начать, – в доме сумасшедших. Так как красота мисс Гуилт была причиной этого скандала, то, разумеется, было невозможно – хотя оказалось, что она была совершенно невинна в этом деле, – чтобы она оставалась в школе после того, что случилось.
Уведомили ее «друзей» (Блэнчардов). Друзья перевели ее в другую школу – в Брюссель на этот раз… О чем вы вздыхаете? В чем теперь затруднение?
– Я не могу не пожалеть о бедном учителе музыки, Джемми. Продолжай!
– Судя по ее собственному рассказу, и мисс Гуилт о нем жалела. Она была серьезно потрясена и «обращена» (как они это называют) к религии одною дамой, у которой она жила перед отъездом в Брюссель. Патер в бельгийской школе, кажется, был человек разумный и видел, что душевное состояние девушки принимает весьма опасное направление.
Прежде чем святой отец успел ее успокоить, он сам занемог, и его сменил другой патер, который был фанатиком. Вы поймете, какое участие он принял в этой девушке и каким образом он действовал на ее чувства, когда я вам скажу, что через два года после пребывания в школе она объявила о своем намерении закончить жизнь в монастыре! Можете вытаращить глаза: мисс Гуилт как затворница есть женский феномен, который не часто приходится видеть.
Женщины престранные существа!
– Поступила она в монастырь? – спросил Бэшуд. – Ей это позволили, такой молодой и одинокой, и никто не отсоветовал ей?"
"– Блэнчардов спрашивали так, для формы, – продолжал Бэшуд-младший. – Они не были против того, чтоб она ушла в монастырь, вы можете себе это представить. Самое последнее письмо, какое они получили от нее, – я за это поручусь – было то письмо, в котором она прощалась с ними на этом свете навсегда. Обитатели этого католического монастыря, разумеется, не хотели себя компрометировать.
Правила их не позволяли ей постричься, пока она не выдержит годового испытания, и если она вызовет сомнение, то держать испытание еще год. Она выдержала испытание в первый год и начала сомневаться, выдержала второй год и на этот раз отказалась от пострижения без дальнейших колебаний. Ее положение было довольно неловкое, когда она опять очутилась на свободе. Сестры в монастыре больше не принимали к ней участия.
