Мысли его обратились к умершей матери.
«Если бы она была жива, – думал он, – я, может быть, доверился бы ей, и она утешила бы меня».
Бесполезно было думать об этом. Он вытер слезы и его мысли с печальной безропотностью, известной всем нам, вернулись к суровому настоящему.
Аллан написал несколько строк к Бэшуду, уведомив исполняющего должность управителя, что его отсутствие в Торп-Змброзе, вероятно, продолжится еще несколько времени и что дальнейшие распоряжения, которые окажутся необходимыми, будут ему присланы через Педгифта-старшего.
Когда письма были отосланы на почту, Аллан снова задумался о своей судьбе. Опять неизвестное будущее, открывшееся перед ним, ожидало какой-то ясности, и опять сердце Аллана отступало от него, ища прибежища в прошлом."
"На этот раз другие образы, уже не образ матери, наполнили его душу. Всепоглощающий интерес его юных дней ожил в нем живее прежнего. Он подумал о море, он подумал о своей яхте, праздно стоявшей у рыбачьей пристани его сомерсетширского дома. Им овладела прежняя страсть слышать плеск волн, видеть паруса, смотреть, как яхта, которую строить помогал он сам, будет опять лететь по волнам.
Он встал со своей привычной горячностью, чтобы спросить расписание поездов и отправиться в Сомерсетшир с первым составом, но, вспомнив о мистере Броке, его вопросах и подозрениях, остановился и опять сел на свое место.
«Я напишу, – подумал Аллан, – чтобы яхту приготовили, а в Сомерсетшир поеду вместе с Мидуинтером».
Он вздохнул, когда воспоминания обратились к его отсутствующему другу.
Никогда не чувствовал он пустоты, появившейся в его жизни с отъездом Мидуинтера, так мучительно, как почувствовал ее теперь в печальном уединении – уединении приезжего в Лондон, сидящего одиноко в гостинице.
Педгифт-младший заглянул в комнату, извиняясь за свою навязчивость. Аллан чувствовал себя таким одиноким и таким брошенным, что не мог не принять с признательностью заботу своего спутника.
– Я не поеду в Торп-Эмброз, – сказал он. – Я останусь в Лондоне.
Я надеюсь, вы можете остаться со мной?
Надо отдать справедливость Педгифту: он был тронут, поняв одиночество, которое владелец огромного торп-эмброзского имения теперь испытывает. В своих отношениях с Алланом он никогда ещё до такой степени не забывал своих деловых интересов, как теперь.
– Вы совершенно правы, сэр, оставаясь здесь, в Лондоне, вы развлечетесь, – весело сказал Педгифт. – Всякое дело можно растянуть более или менее, мистер Армадэль.
