Его искусственная веселость, которую он постоянно подстрекал с утра, теперь истерически дошла до такой степени, что он сам не имел уже над ней власти. Он говорил с той страшной свободой, которая бывает необходимым следствием, когда скромный человек преодолевает свою сдержанность. Он запутался в нескончаемых извинениях, которые совсем не были нужны, и в комплиментах, которые показались бы чересчур приторными даже тщеславию дикаря. Мидуинтер посмотрел на мисс Мильрой, на Аллана и шутливо объявил, что он теперь понимает, почему друг его по утрам всегда ходит гулять в одну сторону.
Он закидал мисс Мильрой вопросами о матери и перебивал ее ответы замечаниями о погоде. В одно и то же время он говорил, что ей должно быть жарко, и уверял, что он завидует ее прохладному кисейному платью.
Пришел майор. Прежде чем он успел сказать два слова, Мидуинтер напал на него с той же неистовой фамильярностью и с той же самой лихорадочной говорливостью. Он выразил свое участие к здоровью миссис Мильрой, которое показалось бы преувеличенным даже и от друга дома.
Он рассыпался в извинениях, что мешает механическим занятиям майора. Он передал в преувеличенном виде рассказ Аллана о часах и выразил свое нетерпение видеть эти часы в выражениях, еще более преувеличенных. Он выказал свое поверхностное знание страсбургских часов при человеке, который изучил каждое колесо в этом сложном механизме и в продолжение многих лет своей жизни старался подражать ему.
– Я умираю, положительно умираю, майор, от нетерпения видеть ваши удивительные часы, – прибавил Мидуинтер.
Майор Мильрой вошел в комнату, поглощенный, как обыкновенно, своим механическим занятием, но фамильярность Мидуинтера вдруг привела его в себя и опять заставила сделаться светским человеком.
– Извините, если я перебью вас, – сказал он твердо, остановив Мидуинтера и окинув его удивленным взглядом. – Я видел страсбургские часы, и мне как-то неловко слышать (простите, если я это говорю), что моя работа может хоть сколько-нибудь сравниться с таким удивительным произведением.
В целом свете нет ничего подобного!
Он остановился, чтобы сдержать свой энтузиазм. Страсбургские часы были для майора Мильроя тем, что имя Микеланджело для сэра Джошуа Рейнолдса[4]."
"– Доброта мистера Армадэля заставила его несколько преувеличить, – прибавил майор, улыбаясь Аллану и не обращая внимания на новую попытку Мидуинтера овладеть разговором.
