Крепкий бульон, баранина с подливкой – вот, по-моему, хороший стол… Постойте! Вот еще кто-то другой. О! Буфетчик тоже драгоценный человек. Мы пересмотрим все вина в погребе, господин буфетчик, и, если после этого я не буду в состоянии сказать вам мое мнение, мы пересмотрим в другой раз. Говоря о вине… Вот еще идут на лестницу! Не беспокойтесь, вы все отлично аттестованы, и вы все останетесь у меня… О чем я говорил сейчас? Что-то о вине… Да! Я вот что скажу вам, господин буфетчик, новый хозяин не всякий день приезжает в Торп-Эмброз, и я желаю, чтобы мы все начали нашу жизнь в самых лучших отношениях.
Угостите слуг в честь моего приезда и дайте им выпить, что они захотят, за мое здоровье. Жалко то сердце, миссис Гриппер, которое не радуется никогда. Нет! Я теперь не пойду в погреб, я хочу подышать чистым воздухом до чая. Где Ричард? Есть здесь сад? По которую сторону дома? Вам не надо показывать мне дорогу, я пойду один, Ричард, и постараюсь заблудиться в моих собственных владениях.
С этими словами Аллан сошел с террасы, весело посвистывая. Он кончил утром свои домашние дела самым удовлетворительным образом.
«Многие толкуют о том, как трудно управлять слугами, – подумал Аллан… – Что они хотят этим сказать? Я вовсе не вижу никаких затруднений».
Он отпер калитку и вышел в рассадник, окружавший торп-эмброзский сад.
«Славное тенистое местечко для того чтобы выкурить сигару, – говорил Аллан, расхаживая, засунув руки в карманы.
– Желал бы я вбить себе в голову, что оно действительно принадлежит мне».
Рассадник вел в обширный цветник, ярко облитый лучами утреннего солнца. С одной стороны арка, пробитая в стене, вела в фруктовый сад, с другой терраса спускалась в нижний итальянский сад. Пройдя мимо фонтанов и статуй, Аллан дошел до другого рассадника, который, по-видимому, вел в какую-то отдаленную часть парка. До сих пор не было ни видно, ни слышно ни одного человеческого существа, но когда Аллан дошел до конца второго рассадника, ему что-то послышалось по другую сторону кустов.
Он остановился и прислушался. Два человека громко говорили – старый мужской голос, в котором слышалось упрямство, и голос молодой женщины, в котором слышался сильный гнев.
– Напрасно, мисс, – доносился старый голос. – Я не должен этого позволять и не позволю.
