Он был обязан Викентьеву: несколько лет назад наряд особого блока не смог отразить нападение смертника, но второй и третий номера заломали озверевшего преступника, предотвратив кровавую развязку. К тому же Викентьев не написал об этом рапорт, чем спас Кленову карьеру.
– Что, опять тронулось? – спросил полковник, поздоровавшись со вторым номером за руку и кивнув Попову. – А говорили – мораторий...
– Говорят одно, делают другое, – спокойно ответил Викентьев. – Политика. Как их можно не стрелять?
– Это верно, – на вытянутом, не по возрасту морщинистом лице начальника тюрьмы отразилось полное согласие с такой постановкой вопроса.
– Тех горлопанов, правозащитничков, к нам бы в особый корпус, пусть подежурят пару суток да посмотрят на этих...
Викентьев протянул зловещий бланк с красной полосой – предписание на выдачу смертника.
– А уведомление из Москвы мы не получили... – с недоумением сказал Кленов, рассматривая подпись генерала и гербовую печать управления. – Я еще удивился, что вы едете.
..
– Их теперь не дублируют, – импровизировал второй номер. – Нам прислали, считают – достаточно.
– Хоть бы сообщили... Порядки меняются каждый месяц, а инструкции присылают через полгода... Кленов проставил на бланке время и расписался.
– А вас что, только двое?
– Так он вроде не супермен! Не то что Удав...
Напоминание о давнем промахе отбило у Кленова охоту дискутировать, но для себя он отметил, что всеобщее разгильдяйство и похуизм проникли даже в спецгруппу и разъели даже такого железного человека, как подполковник Викентьев.
"
"Они прошли в особый корпус, из камеры вывели невзрачного человечка, в котором непросто было угадать кошмар Тиходонска – любителя черных колготок Киршева. Он трясся и монотонно выл, как будто скулила жестоко избитая собака.
– Руки! – рявкнул Кленов, тот послушно завел руки назад, и Викентьев защелкнул наручники. После этого второй номер расписался в получении смертника, и его отвели в фургон. Часы показывали ноль пятьдесят, когда группа тронулась в обратный путь.
– Это не я... Они меня заставили... Говорили, не признаюсь – убьют... Сейчас я вам всю правду расскажу, только послушайте...
Кошмар Тиходонска плакал и нес обычную в таких случаях ахинею. Попов привык ко всему этому, но сейчас вой и бессвязное бормотание вызывали прилив злобы, и он понял, чем это вызвано. Когда ехали на настоящее исполнение, плакать и оправдываться смертнику оставалось от силы сорок минут, и с этим мирились.
