Это когда долговременная память пациента функционирует только в определенных знакомых условиях. Для моего отца это — этот лес. Гуляя по лесу или находясь на озере, он просто мой папа. Но…
Я чувствую, как ее горло сжимается под моей ладонью, когда она сглатывает.
— В тот момент, когда он покидает Заповедник или даже заходит в наш собственный дом, его долговременная память отключается.
Ее челюсть сжимается, и она сдерживает рыдание, прежде чем оно появляется.
— Он не узнает меня за пределами леса, Анджело.
Вот почему его нельзя разрушить, и вот почему мы не можем уехать. То, что есть у меня и моего отца, не существует вне этого.
Глава двадцать девятая"
"Старинная рождественская песня звучит из автомобильного радио, хотя сейчас только середина ноября. Жар вырывается из вентиляционных отверстий на приборной панели, а конденсат на стекле почти не охлаждает мою пылающую кожу, когда я прижимаюсь к ней.
Напряжение в машине можно было бы снять ножом для колки льда, и это похоже на инстинкт самосохранения — дышать как можно реже, чтобы не задохнуться.
Анджело ничего не говорит. Ничего не делает, кроме того, что едет слишком быстро и дышит слишком тяжело.
Интересно, слышит ли он, как колотится мое сердце в груди, или нервный стук моих зубов? Интересно, волнует ли его это? Потому что, хотя я чувствую себя некомфортно самым сводящим с ума образом из-за того, что меня раздели догола и моя уязвимость высечена на каждом дюйме моей кожи на всеобщее обозрение, он ничего не сказал.
Не тогда, когда я сказала ему правду. Не тогда, когда, наконец, потекли слезы. Не тогда, когда я настояла на возвращении в Бухту Дьявола. Когда я на нетвердых ногах возвращалась к машине, я ожидала почувствовать его крепкую хватку на моем запястье, тянущую меня назад, но этого так и не произошло. И теперь мой желудок скручивается все сильнее с каждой милей, когда мы приближаемся к дому Альберто.
Когда в поле зрения появляются ворота особняка, я крепко зажмуриваюсь.
Я снова открываю их, когда раздается громкий скрежет, и ремень безопасности глубоко врезается мне в шею.
— Что за черт? — я задыхаюсь, хватаясь ладонью за приборную панель.
Анджело молчит, на его лице застыло отрешенное выражение. Тяжёлое напряжение скатывается с него, высасывая остатки воздуха в маленьком пространстве. Его кулаки сжимаются на руле, затем он отпускает их и проводит костяшками пальцев по бороде.
