Господи, Альберто, должно быть, сумасшедший, раз позволил ей выйти из дома в таком виде.
— Ты уверен, что хочешь, чтобы я спустилась? — она щебечет с застенчивой ухмылкой.
Я прикусываю язык и бросаю на нее предупреждающий взгляд. Когда ее ухмылка становится ещё шире, я забираюсь на крыло и обхватываю ее за бедра. Она ахает, когда я перекидываю ее через плечо, как пожарный, мой большой палец касается линии ее трусиков, пока я спускаюсь обратно на землю.
Тяжело дыша, она застенчиво смотрит на меня. Я стараюсь не обращать внимания на румянец, проступающий из-под её блузки, но это почти невозможно.
— Не карабкайся, как гребаная обезьяна, Аврора.
— А что, боишься, что я поцарапаю краску на самолёте? — щебечет она в ответ, сверкая глазами."
"Я прикусываю внутреннюю сторону своей губы, слегка качая головой. Невероятно, чёрт возьми. Эта цыпочка действительно верит, что вчера она обыграла меня, поцарапав мою машину и заставив меня отшлепать её задницу так сильно, что она было ало-красного цвета.
— Не-а.
Скорее, я беспокоюсь, что ты сломаешь ногу и не сможешь пойти к алтарю в субботу, — растягиваю я, свирепо глядя на нее.
Милая маленькая морщинка прорезает ее лоб, а то, как выпячивается ее нижняя губа, вызывает у меня желание прикусить ее.
— Пошел ты, — бормочет она, поворачиваясь на каблуках.
Прежде чем она успевает выйти обратно под дождь, я хватаю ее за запястье и разворачиваю так, чтобы она оказалась всего в дюйме или около того от меня. Так близко, что ей приходится вытягивать шею, чтобы встретиться со мной взглядом.
— И вообще, почему ты крадешься вокруг моего самолета? Это немного сложнее украсть, чем ожерелье, Сорока.
Она переминается с ноги на ногу, румянец темнеет на ее фарфоровой коже.
— Ты же знаешь, что это миф, верно?
— Что?
— Что сороки крадут блестящие вещи? Правда в том, что сороки очень боятся всего, что блестит. Конечно, они делают клады, но, как правило, это веточки и мелкие камешки, все, из чего они могут соорудить гнездо. Я думаю, что вся эта штука о блестящих вещах взята из европейского фольклора… — она замолкает, прищурившись, глядя на меня.
— Почему ты так на меня смотришь?
Только сейчас я понимаю, что на моем лице глупая ухмылка.
— Например, как?
— Как будто… — она сглатывает. Опускает глаза к моим губам. — Как будто ты хочешь поцеловать меня.
Потому что все, о чем я, блять, думаю, это как заявить права на эти губы, даже когда они говорят всякую чушь о птицах, на которых мне наплевать.
