Она сама дерзость и болтливость, но неужели она действительно не может справиться со своей нечистой совестью? Черт возьми, я слышал пример ее грехов, и они являются словарным определением слова «мелочный». Если она не может справиться с этим, когда у нее есть возможность признаться, как она собирается справиться с грехом прошлой ночи, не имея такой возможности?
— Выходи.
Выключив зажигание, я обхожу машину и несусь по дорожке к церкви. Когда я не слышу, как закрывается ее дверь, я раздраженно оборачиваюсь.
— Тебе нужно особое приглашение?
К тому времени, как я врываюсь в церковь, она следует за мной по пятам, убегая в темноту за мной.
— Ого, — выдыхает она, замедляя шаг и останавливаясь посреди прохода.
— Знаешь, это место было закрыто с тех пор, как мне исполнилось двенадцать.
Эта мысль заставляет меня содрогнуться. Черт возьми, девять лет назад она даже не была подростком.
— Мне всегда было интересно, как оно выглядит внутри.
— Ты не так уж много упустила, — ворчу я в ответ. — Пойдем.
Она следует за мной по проходу, огибает алтарь и направляется к кабинке для исповеди в дальнем правом углу.
Я стучу кулаком в дверь из красного дерева, затем прислоняюсь к ней спиной.
— Вот. Настоящая исповедальня, выскажись.
Но она не слушает, она слишком занята, поднимаясь по ступенькам к алтарю, проводя пальцами по узорам, вырезанным на кафедре.
— Ты здесь вырос?
Я делаю паузу.
— Да. Мой отец был дьяконом.
— Так я и слышала, — говорит она с кислой гримасой. — По-видимому, он имел немалую власть в городе, — она останавливается, затем поворачивает голову так быстро, что ее кудри волной падают на спину.
— Подожди, — ее взгляд возвращается к кабинке для исповеди. — Итак, твой отец привык выслушивать исповеди, значит ты тоже умеешь. А потом вы просто модернизировал это все.
— Ух ты. Золотая звезда для детектива Авроры.
Ее взгляд сужается, но затем смягчается.
— Итак, Анонимные грешники — это дань уважения вашему покойному отцу?
— Нет, — выплевываю я с большим количеством яда, чем нужно.
Я отталкиваюсь от исповедальни и присоединяюсь к ней на алтаре. — В детстве мои братья и я проводили воскресенья, подслушивая грехи, — я поворачиваюсь, указывая на стену за кабинкой. — За ней довольно большая щель. Мы все трое протискивались туда и подслушивали. То, что мы считали самым наихудшим грехом, мы… брали эту работу на себя.
Я изучаю ее лицо, ожидая реакции. Сначала она в замешательстве, а потом, когда до нее доходит, ее брови взлетают вверх.
