Я ощущаю, как руки сестры напрягаются, деревенеют словно, а затем она чуть отталкивает меня и встает с коленей.
Все это время Сергей стоит молча и смотрит на нас.
— Сергей, это моя сестра, Маша, — спокойно говорит Ланка, — поживет у нас.
Взгляд Сергея обращается ко мне, и я чуть напряженно улыбаюсь:"
"— Здравствуйте, приятно позна…
В этот момент Сергей просто разворачивается и уходит в комнату.
Я так и замираю на полуслове, а Ланка, вздохнув, говорит:
— Не обращай внимания.
Он с работы. Устал.
— Может, я все же…
Идти мне откровенно некуда, но после такого приема лучше, наверно, на вокзале заночевать. Да и у Ланки сто процентов проблемы будут теперь.
Вот я тетеря, все же, права была мама, не от мира сего словно!
О чем я думала, когда ехала сюда, без звонка, без возможности убедиться, что это уместно?
Наугад?
Просто в голове все время были приятные воспоминания о наших с Ланкой теплых, сестринких отношениях, и я как-то рассчитывала… Дура, чего уж там…
— Сиди, — спокойно отвечает Ланка, — чай пей.
Я сейчас.
Она уходит в комнату, куда до этого зашел Сергей, плотно закрывает двери.
А я остаюсь сидеть, трусливо схватившись за кружку чая и чувствуя себя ужасно плохо. Неуместной, ненужной, незванной. Короче говоря, именно такой, какая я и есть.
Помимо воли, чутко прислушиваюсь к голосам за стеной, одновременно желая разобрать хоть что-то и боясь этого.
Но стены в хрущевке не оставляют возможности быть не в курсе происходящего.
— Какого черта? — мужской голос, грубый, тяжелый такой.
— Это моя сестра, — отвечает Ланка, спокойно, но с легким напряжением, от которого мне больно. Она и без того в постоянном стрессе, вот уже столько лет, а тут еще и из-за меня…
— Ты не говорила, что у тебя еще и сестры есть, — раздраженно говорит Сергей, — и какого черта она без предупреждения? Надолго вообще?
— Двоюродная, все детство вместе провели.
Нет, ненадолго. На пару дней.
— И куда ее спать класть? Между нами?
— Сергей!
— Что “Сергей”? Меня уже достало это все! И ты, и этот выродок, и теперь еще и сестра какая-то нарисовалась!
— Это твой сын! Не смей! — а вот теперь голос Ланки становится низким, шипящим, злобным таким.
Да я и теперь задыхаюсь от злобы и обиды за Вальчика, потому что обозвать ребенка, больного ребенка, выродком… Это уже за гранью. Как-то сразу за гранью.
