И похоть вперемешку с наслаждением от чужого ужаса в глазах…
Мелькает в голове совсем некстати недоумение, как я могла подумать, что Каз похож на Алекса? Они же кардинально разные…"
"А вот тут — словно брат-близнец…
И нет, мне не страшно почему-то. Противно. Противно, что воскрес, чего я так боялась все это время. Что смотрит опять, по-животному жадно и мерзко. Что в голове своей вертит картинки того, что хочет со мной сделать. Я словно опять грязью дышу. И вступаю в эту грязь. Я не виновата! Но почему-то так происходит, что чувствую себя виноватой.
Он становится напротив, протягивает руку и снова подхватывает меня за подбородок, заставляя смотреть на себя.
— Да прекратите же! — уже отчаянно кричит Ланка, и фоном ей — бесконечное и беспомощное “Мамамамамама-а-а-а…” Вальчика из спальни… — Я продам квартиру! Я найду деньги! Не трогайте!
— А нормальная идея, Васек! — гогочет второй мужик, — типа, штрафные. Я — следующий! Или сейчас эту… А потом поменяемся!
— Прекратите! Нет! — Ланка кричит, Вальчик, слыша ее полный страха голос, начинает еще громче плакать…
А я словно в коконе сейчас нахожусь.
Слышу это все, понимаю. Но не воспринимаю. Потому что смотрю в глаза того, кто нависает надо мной. И читаю в его взгляде, таком знакомом, до боли в сломанных когда-то ребрах знакомом, что это — только начало. И совсем неважно, что мы сейчас скажем, что пообещаем. И даже неважно, если вдруг мы к завтрашнему дню найдем деньги.
Просто так они отсюда сегодня не уйдут.
Это намерение, очень четко обозначенное сейчас, словно срывает у меня внутри какой-то стоп-кран.
Потому что нельзя доводить беззащитую жертву до точки. Алекс это знал. И никогда не переходил грань целиком, наслаждаясь балансированием на острие. Но он хорошо изучил меня.
А этот… Нет.
И, к тому же, я сама себя уже не знаю.
Сегодня ночью появилась какая-то новая “я”, другая, отличная от прежней кардинально.
И именно эта новая “я” сейчас готова умереть. Но не изваляться опять в грязи. Хотя, это было бы проще и безопасней.
Эта новая “я” облизывает губы и, глядя в глаза своему насильнику, Алексу, тянет руки к поясу его джинсов.
Мужик спокойно подходит ближе, усмехается:
— Ну вот так бы давно… Будешь хорошей, я двести вычту. Будешь послушной?
— Маруся! Маруся, нет! — Ланка уже плачет, копошится в своем кресле, пытаясь бороться с другим мужиком и бесконечно проигрывая ему. Но я не смотрю на них. И не слышу бессильного детского плача из спальни. Я в своем коконе.
