— Это просто издержки образования, — говорю я, выбрав наиболее безопасную тему, — говорят, те, кто хоть недолго преподавал, потом всю жизнь несут на себе печать этого…
— А ты преподавала.
Это звучит утверждением.
— Да. У себя в городе, в кружке живописи.
— Почему уехала? Сестре помогать?
— Знаешь… — я решаю быть откровенной, не видя смысла в приукрашивании. Цели понравиться ему нет, даже наоборот, — я не знала о состоянии дел в семье Ланы до того момента, как приехала.
Каз поднимает брови, приглашая продолжить, и я добавляю, стараясь быть краткой:
— Меня пригласил Холодов, Матвей Игоревич… — и, видя непонимание в глазах Каза, поясняю, — у него здесь своя студия, с правом преподавательской деятельности, аттестатом государственного образца по окончании.
Это один из лучших художников… И педагогов страны. Попасть в его студию — огромная удача и честь.
— И как ты попала?
— Я… — я мысленно уношусь в тот день, когда познакомилась с Холодовым, улыбаюсь.
Это был один из первых дней, когда я, после смерти Алекса, выбралась на пленэр.
Не особенно далеко, просто на набережную, старенькую, всю разваливающуюся. Ее строили еще в Советском Союзе, а затем, после развала его, ни разу не обновляли, и море постепенно точило казавшийся нерушимым бетон, выгрызая из него целые куски, оставляя щербины и рытвины даже. Прямо перед заброшенным зданием морского вокзала стоял на вечном приколе в море старый корабль. И тишина, умиротворение, исходящее от этой картины, завораживали.
Тем утром я проснулась, словно кто-то толкнул изнутри. И во сне в кои-то веки видела не холодные глаза Алекса, слышала не его издевательский голос, а любовалась бирюзовым морем, прозначным небом над ним и считала волны, мерно бьющиеся об остов старого корабля. Бьющиеся, но не пробивающие наквозь. У него огромный запас прочности, у этого наследия навсегда ушедшей эпохи, такой же, как и у наших мам, бабушек и дедушек, не сгибающихся под напором жизненных волн.
Мне захотелось поцеловать маму, я вскочила и побежала к ней, чуть скользя по залитому солнечным осенним светом деревянному полу.
Но мамы дома не оказалось, она с утра на рынок ушла, как всегда.
И я, наскоро перехватив хлеба с молоком, собрала свои кисти и краски в переносной мольберт, и отправилась туда, на набережную, видя в голове только эту картину: могучий старик-корабль и морская пена, оставляющая следы на его боках.
