– Но я не понимаю! Если выгодно делать колбасу, если люди ее покупают, то почему не выпускать?
– Потому что внимание уделялось не деликатесам, без которых люди прекрасно обходились, а бесплатным здравоохранению, санаторно-курортному лечению, образованию, поддерживанию низких цен на коммунальные услуги, достойным зарплатам и пенсиям.
– Все равно не понимаю! Вот есть у тебя достойная зарплата, и ты хочешь вкусной колбасы. Но купить не можешь?
– Иногда выбрасывали полукопченую, – вспомнила Лиля. – Слово-то какое – «выбрасывали», как собакам.
Мы давились в очередях. Две трети моей молодости прошло в очередях.
Ситуация повторялась. Бабушка багровела от возмущения: в родной семье точно во вражеском окружении. Всем становилось ее жалко, и, как могли, спускали дискуссию на тормозах.
Люба прекрасно знала, что вечером предстоит разбор полетов. Почему ей одной отдуваться? А Никита ни при чем?
Она позвонила брату:
– Никитулечка! Родненький, приезжай, а?
– Мне некогда.
Как же! Слышно, музыка гремит, с приятелями зажигает в баре.
"
"Но Люба удержалась от упреков. Захныкала:
– Братик, не бросай меня! Они же с меня стружку снимут до костей. А-а-а…
– Не реви! Ладно, подскочу.
Сестра ждала его у парадного.
– Пошли сдаваться? – подмигнул ей Никита.
– Врагу не сдается наш гордый «Варяг».
– И штык мозолистый – к бою!
Приятели их бабушки, собираясь по революционным праздникам, в конце застолья пели пролетарские песни. Маленький Никита однажды допытывался у родителей, что такое «штык мозолистый».
Ему объясняли: такого не бывает. Никита настаивал: «Но бабушка поет!» Выяснилось, что это из песни:
Так пусть же КраснаяСжимает властноСвой штык мозолистой рукой,И все должны мыНеудержимоИдти в последний смертный бой!Напевая бодрый революционный марш, они зашли в квартиру. Их ждали. Отец и мама сидели на диване, бабушка – в кресле. По хмурым лицам родителей можно было догадаться, что бабушка уже высказала все, что думает о разложении внуков.
– Никита! – возмущенно сказал отец. – Устроил тут, понимаешь, купи-продай! Возмущение Станислава Геннадьевича объяснялось не столько преступлениями детей, сколько голодом. Целый день во рту ни маковой росинки, из кухни аппетитным духом тянет, желудок урчит, а тут педагогические беседы. – Люба! – осуждающе покачала головой мама. – Как тебе не стыдно с брата деньги брать?
– Но я же за работу!
– Аморально! – подала голос бабушка.
