Угроза сквозила в каждом его слове. Он практически прямо объяснял мне, что последствия моего отказа будут катастрофическими. И ему было куда бить.
Моя мама. Самая уязвимая точка.
Не знаю, как мне удалось сохранить видимость спокойствия. Вероятно, частое общение с агрессивными психопатами развивает устойчивость.
— Я собираюсь уйти от Марата, — мой голос прозвучал холодно. — Теперь нет никакой опасности, поэтому мне больше не придется разыгрывать роль влюбленной в него идиотки.
Хаген никак не реагировал. Но вряд ли он мог уловить в моих словах фальшь, ведь мои слова оказались близки к моим собственным ощущениям.
Нет, я не играла с Маратом, не притворялась. Просто никогда не могла ему открыться. Сама давно привыкла к собственной маске.
Мою правду он бы не понял. Я пыталась ему объяснить, но ничего не вышло. Он просто не мог меня понять. Никак. Никогда.
— А моя мать способна сама о себе позаботиться, — ровно продолжила я, и здесь было труднее не сорваться. — Не уверена, что захочу с ней встретиться в ближайшее время.
Ее гиперопека действует на нервы. Я успела отвыкнуть от всего этого.
— Любопытно, — прищурился Хаген. — Столько лет тайной переписки. Пять, если не ошибаюсь? Марат перевез ее в Америку ради вас. А вам, выходит, наплевать?
— Я чувствовала свою вину, — передернула плечами. — Но я устала. Хочу бросить все и жить для себя. В моей жизни было достаточно ада. Хватит.
— Марат не даст уйти.
— Посмотрим.
Хаген убрал ампулу в карман.
— Его нужно нейтрализовать, — заявил он. — Если вы не готовы пойти на убийство, то я согласен рассмотреть другие варианты.
Самый безумный разговор в моей жизни.
Лед трещал под моими ногами.
— Смерть слишком просто, — нервный смешок вырвался из горла. — Например, смерть его отца не принесла мне никакого облегчения. Когда я узнала, что этот ублюдок сдох, не почувствовала ничего нет. Хотя… лгу. Я пожалела о том, как быстро все случилось. Сердечный приступ.
Тут ничего не пришлось играть. Почти. Большая часть была правдой. Смерть Ахметова-старшего убрала много ограничений.
Но суть не поменялась.
Разве могла его гибель излечить меня? Мою душу? Разум? Тело? Его гибель не стерла мою память. На мне осталось клеймо. Не только на коже, а гораздо глубже.
— Тогда что стоило с ним сделать? — спросил Хаген. — Какое наказание могло бы идеально подойти для Ахметова?
— Тюрьма, — выплюнула я. — Пусть бы гнил в четырех стенах.
В этот момент перед глазами стоял Ахметов-старший, каким я его помнила. О Марате я даже не думала.
