Полоска суши оказалась узкой, за ней опять простиралось болото, уже километра на три, но не это подломило волю. Ком тошноты опять подступил к горлу, побежала горькая слюна, и земля закачалась под ногами. Скорее всего, теперь подействовала болотная вода, и Женя с ненавистью к себе подумала, что разбаловалась, разнежилась в чистоте и уюте Прокошиного дома. Раньше откуда только пить ни приходилось: торф отжимали сквозь майку, бурую жижу глотали — и хоть бы что...
Когда снова вырвало, она поняла, что в таком состоянии даже до Карагача не дойти, тем более неизвестно, сколько ещё топать по болотам до берега, где-то и ночевать придётся.
А если за световой день не уложится, Прокоша хватится, бросится догонять. И догонит. Поэтому лучше сейчас, до обеда, повернуть назад.
Возвращалась она торопливо, и недомогание вроде бы прошло, но, когда шла сквозь заросли жимолости, вновь захотелось этой нестерпимой горечи. В тот миг у неё проскочила мысль, что желание это навязчиво, как у беременной, но не зацепила сознания.
Женя пересилила себя, наломала букет с ягодами и перешла марь. Возле кедровника попыталась уничтожить следы преступления: умыла в луже лицо, руки, обтёрла сапоги и отрясла одежду.
Прокоша вроде бы ничего особенного не заметил, но на жимолость обратил внимание.
— Вот этой ягоды хочется, — призналась Женя. — У нас её жимолостью называют. А вы считаете — несъедобная?
— Ешь, — позволил он.
— А ничего не будет?
— Ежели токо сблюёшь.
Ушёл куда-то и минут через десять явился с деревянной плошкой, полной солёных огурцов, ещё прошлогодних, пожелтевших в бочке.
И при виде их, а более — от одного запаха у Жени слюнки потекли. Прокоша молча поставил плошку перед ней и стал смотреть нежно, со скрытой, бушующей радостью.
И только тут её словно ледяной волной окатило, потом и жар бросило — залетела! Беременна! Это же самый обыкновенный токсикоз, потому и тошнота, и страстное желание. Неё точно так же, как когда зачала Лизу! Только тогда ей хотелось горького миндаля.
Впервые за эти два месяца добровольного и восхитительного заточения она заплакала у себя в светёлке. Прокоша слышать не мог — почуял, пришёл, сел рядышком, не касаясь её, и сказал ещё два утешительных слова:
— Переможется, погоди...
А самого распирало от удовольствия!
На следующее утро она впервые собралась сходить в гости — просто так ходить друг к другу у женщин было не принято, да и некогда: у всех дети и женские хлопоты.
