Рассохин считал себя несуеверным, далёким от всяческой мистики и фатализма, но в этот миг как-то трезво и осознанно вдруг ощутил некий знак, символ павшего на него проклятия в виде мёртвой женщины. Когда-то пережитое полубредовое состояние из-за убийства Жени Семёновой навязчиво преследовало его, тянулось пунктиром через всю жизнь, и вот наконец-то воплотилось в виде наказания за прошлое.
И это не наваждение, не призрак и не игра воображения."
"Стас вынул трубку, набил табаком, сгоняя оцепенение, но прикуривать не стал — расстелил одеяло и, взяв поперёк, переложил скользкий труп, покрытый ровным слоем осевшей грязи.
Прикасаться к нему было неприятно и страшно, от вида открытых глаз и рта содрогалась душа, хотелось отвернуться, но он заставил себя смотреть, ощущая, как немеют мышцы и вместе с мыслями каменеет сердце. Стиснув зубы, он стал черпать воду пригоршнями, отмывать лицо, и делал это по какому-то внутреннему, но чужому велению. Опустить веки удалось сразу, но рот не закрывался, и тогда он вспомнил, что нужно делать: снял с волос утопленницы тесьму, подтянул и подвязал нижнюю челюсть.
И ощутил, как начинает замерзать, хотя утро было солнечным, почти летним. Руки словно напитались мёртвым холодом, онемевшие пальцы стояли врастопырку. Он спрятал их под мышки, пытаясь отогреть, и будто два куска льда положил: заломило грудную клетку и показалось, что сердце остановилось. Хотелось костра, огня, но даже спичку не зажечь, и всё вокруг скользкое и мокрое, сухой щепки не найдёшь: вся земля как утопленница.
Кое-как он сладил с руками, оживив их за голенищами резиновых сапог, прикурил, и от малого огонька не согрелся, но улеглось внутреннее, конвульсивное содрогание.
И вместе с этим чувством будто и время остановилось, не заметил, когда дотлел в трубке табак. Одновременно в солнечном, овеянном красноватым теплом пространстве зазвучал далёкий лай кавказца. Рассохин прислушался, но из-за расстояния было не понять, откуда идёт этот звук, казалось, что из невидимого материкового бора.
Распрямить окостеневшее тело не удалось.
Стас завернул его в одеяло, связал крест-накрест углы, поднял и понёс к лодке. Ноги увязали в раскисшей почве, воздетая и согнутая в локте рука заслоняла дорогу, и он ступал наугад, всё время чувствуя, что кто-то идёт следом и повторяет его движения. Он даже оглянулся несколько раз, настолько явственным было ощущение, но за спиной лишь кланялись берёзы, чуть трепыхались на ветру обвисшие «белые флаги» и колотился в воздухе собачий лай.
