А мне нужно осмыслить наш поцелуй, это случилось неожиданно и, вроде бы, по моей инициативе… Я с трудом различаю, где пол, а где потолок, и пытаюсь успокоить дыхание.
— Я ничего не понимаю в гонках, но в них же не может быть без риска?
Макар качает головой.
— Это опасный вид спорта, и Денис не мог этого не знать. Он сделал свой выбор, он был молодым, но взрослым парнем, он отдавал отчет в своих решениях.
Я жду хоть какую-то реакцию, но Макар молчит.
— Зачем ты мучаешь себя? И Марину.
— Марину?
— Я поняла, почему ты затягиваешь реабилитацию.
Постоянно срываешься и не слушаешь врачей. Даже сейчас, — я обвожу ладонью диван. — Тебе нельзя вставать на ноги, тем более с девушкой на руках. Я готова спорить, что доктор тебе об этом сказал тысячу раз.
— Про девушку он ничего не говорил.
— Очень остроумно, только доктор по-настоящему встревожен…
— Значит он и с тобой уже поговорил.
— Да, и я пообещала ему помощь. Но как помочь тому, кто специально делает себе хуже? — я качаю головой.
— Хватит, Макар. Хватит наказывать себя.
Он молчит, разглядывая мое лицо. Я хочу упрекнуть его в тишине, но это оказывается выше моих сил. Какая-то часть меня уже сдалась ему в плен и откровенно наслаждается мужским вниманием, он так смотрит на меня, что невозможно завлечь трезвые мысли в голову. Ни одного шанса на благоразумие. Я чуточку злюсь, но в фоновом режиме, и сама не замечаю, как крепче обхватываю его пальцы.
Или он мои?
— Пообещай мне, что не будешь больше поднимать меня на руки.
— Вообще?
— Пока доктор не разрешит. И не будешь вставать на ноги, поднимать тяжелые предметы, пропускать прием лекарств.
— У тебя большой список.
— Накопилось, — киваю. — Я же не первый день рядом.
Тем более здесь каждый день за год.
Я совсем смелею и кладу ладонь на его правую щеку.
— Ну так что? — я закусываю нижнюю губу, предвкушая. — Пообещаешь?
— Хорошо, — Макар кивает с тяжелым выдохом, словно я уговорила его отписать всё имущество незнакомцу. — Я даю слово.
Макар тянет меня к себе. Он всем видом показывает, что я должна подчиниться, я же сама просила его не делать лишних движений, а издеваться над людьми не в лучшей форме — очень и очень плохо. Я смотрю на него с наигранным укором, но не противлюсь.
— Думаешь, что заслужил поощрение?
— Ты так это называешь? — он усмехается. — Хорошо, пусть будет поощрение.
Ему становится не до шуток, когда мои губы оказываются с нескольких миллиметрах от его.
