Такого великолепия, без всякого сомнения, было не найти даже в Запретном Городе
Хаджар наклонился, чтобы сорвать хоть один, но его рука прошла насквозь растения. Только после этого он понял, что не чувствует их запаха, а ветер, не касаясь, проходит сквозь него.
– Неужели…
– В каком-то смысле да, это дом твоих праотцов.
Рядом с Хаджаром, закутанный в черный плащ, из-под которого высовывалась лишь седовласая голова, стоял первый из Дарханов.
– Что значит – в некотором смысле? – Хаджар прекрасно понимал, что только что стоял на палубе горящего Ласканского судна, а напротив него находился Дерек Степной, Великий Герой, способный уничтожить своего давнего знакомого разве что не щелчком пальцев.
Но при всем при этом Хаджар ощущал такое спокойствие, что мысли о возможной угрозе уходили куда-то на второй план.
– Это действительно мой дом, – Дархан, проведя морщинистой, обтянутой пергаментной кожей над цветами, выпрямился и подошел к крыльцу. – Место, где я, когда-то, был счастлив. Но, после смерти, ты придешь не сюда.
Так что это не тот дом праотцов, о котором ты подумал.
Хаджар вновь посмотрел на стоящий перед ним дом. Он был слишком маленьким, чтобы действительно считаться домом, но, все же, слишком большим, чтобы скромно именоваться сараем.
Нечто среднее между наспех сооруженным крестьянским срубом и гостевым помещением зажиточного торговца.
Чуть покошенное крыльцо, горница соседствующая с единственной комнатой и небольшой кухней, в которой с трудом умещалась дровяная печь и стол.
Местами бревна сруба прохудились настолько, что в трещину между ними можно было вставить палец. На некоторых, самых крупных, блестели утренней росой глиняные заплатки.
Первый из Дарханов, прикрыв глаза, стоял у порога. Он, так же, как недавно водил руками над цветами, провел ладонью около дверей.
Хаджар молчал.
Это был один из тех моментов, когда хочется исчезнуть, ну или хотя бы не издавать не звука, чтобы дать человеку побыть одному.
И плевать, что этот человек был Врагом всего сущего и собирался сожрать душу самого Хаджара.
Честь, она не знает условностей. Она либо есть, либо её нет.
То, что в последствии назовут юношеским максимализмом, это просто не знающего серая простая мера – мера честь.
И честь подсказывала Хаджару, что он коснулся сердца того, кто не собирался открывать его на распашку. И, раз уж так, оказавшись в гостях у врага (во всех смыслах этого слова) все равно стоило проявить уважение.
Дархан коснулся дверной ручки.
